Светское государство. Ответы на вопросы urokiatheisma denga

Наиболее непостижимая вещь в мире

заключается в том,

что мир постижим.

А. Эйнштейн

 

Назовите самую парадоксальную вещь на свете! Уверен, что многие читатели в ответ на такое предложе­ние сумели бы назвать не один па­радокс. Однако самые парадоксаль­ные вещи открываются нам не в предметном мире, а в процессе познания. Весь процесс познания насквозь парадоксален: новые откры­тия, не укладываются в рамки ста­рых представлений, никто не может дать готовых рецептов для достиже­ния новых результатов, хотя откры­тия следуют одно за другим, и т. д. Вообще в науке самое интересное, может быть, состоит не в том, что было открыто, а в том, как эти открытия были сделаны, какими пу­тями ученые пришли к ним.

Ничего не потеряв, ничего не найдешь

Эти слова принадлежат Гегелю, и относятся они к нашему познанию. На первый взгляд, цель познания — это получение абсолютно точного портре­та данной вещи или явления. Однако такая программа удвоения мира, если понимать ее буквально, невыпол­нима. Если бы мы принялись за ее реализацию, то очень скоро убеди­лись бы, что она невыполнима не только по отношению к миру в це­лом, но даже применительно к от­дельным предметам и явлениям. Лю­бая вещь неисчерпаема по своей структуре, свойствам, связям с другими вещами. В процессе познания мир действительно удваивается, но с определен­ными издержками. Чувственные об­разы, понятия, различные теоретиче­ские конструкции — все это копии, снимки, слепки с действительного мира, однако они копируют далеко не все особенности оригинала. Они отражают одни стороны предметов и явлений, транспортируя их в наше сознание в виде идеальных образов, и совсем равнодушны к другим, ибо не могут взять с собой всего груза. Так, например, в рамках существую­щей ныне теории информации мы не в состоянии разграничивать сообще­ния по их смыслу и поэтому вынуж­дены исключать элемент оценки. По словам Л. Бриллюэна, здесь хорошо видна «та цена, которую мы должны были уплатить за возможность пост­роения этой теории».

Таким образом, в мире, с одной стороны, нет ничего непознаваемого; с другой — любой акт познания как процесс вхождения человека в мир связан с определенными потерями.

Однако представим себе на мину­ту, что нам так или иначе удалось узнать все о данном явлении, то есть создать у себя в голове его абсо­лютно точную копию. И что же? Та­кая копия не имела бы для нас ни­какой ценности. Ведь любое явление уникально, оно обладает непо­вторимыми, только ему присущими чертами. Если бы наши знания были «привязаны» только к отдельным вещам, то знание оставалось бы не­знанием, потому что мы не могли бы его использовать в других ситуациях. Человеческий разум по природе сво­ей стремится к знанию общего, инвариантного относительно перехода от одной ситуации к другой, родст­венной ситуации. Только таким пу­тем человек может ориентироваться в изменяющейся обстановке, сущест­вовать и действовать в мире неис­черпаемого многообразия.

Процесс познания — это «произ­водство» особого рода. Наше созна­ние перерабатывает информацию, по­ступающую из внешнего мира ' в виде материальных сигналов, в идеальные продукты. Вначале создается чувственный образ пред­мета (ощущения, восприятия, пред­ставления). При этом мы теряем предметность, но зато присваиваем

внешний мир, делаем его как бы ча­стью нашего сознания. На уровне логического познания, абстрактного мышления (понятия, суждения и т. д.) мы теряем чувственность, но приоб­ретаем знание сущности. Чувственное познание дает нам лишь внешний портрет явления со всеми случай­ными его чертами, тогда как абст­рактное мышление раскрывает сущ­ность явления, вводит нас в царство законов. Мы заведомо отказываемся здесь от уникального, но приобретаем знание общего, жертвуем деталями, но получаем взамен весь мир.

«Сотворение мира»

Но человеческий мозг — не зерка­ло и не копировальный аппарат, хотя бы эти инструменты и обладали высокой избирательностью и различ­ными фильтрами, отсеивающими слу­чайную информацию. Сознание не просто отражает внешний мир, но одновременно и «творит» его. Про­цесс отражения является конструк­тивным, творческим. В процессе при­своения внешнего мира субъект по­знания (человек) многократно пере­кодирует поступающую информацию на высшие уровни. В результате про­исходит определенный отлет мыслей от действительного мира. Мы отхо­дим от него, чтобы вернее попасть в сущность явлений.

«Копировальные» свойства нашего мозга настолько усовершенствова­лись со временем, что он стал про­изводить продукцию, не находящую применения в реальном мире. Теоре­тические построения ученых, создан­ные в соответствии с нормами ра­ционального мышления и опирающиеся на известные истины, могут при­нимать такой абстрактный характер, что теряют связь с предметным ми­ром. Подобные сверхабстракции не­куда «пристроить», они как бы по­висают в воздухе, ибо не имеют ана­лога в объективном мире. Эти эфир­ные создания не являются чистой фантазией, но и не представляют со­бой моделей каких-либо известных в данный момент явлений. Это модели про запас, копии без оригинала, му­зыка, которую никто не может ис­полнить. Одни из них со временем получают «материальное» выражение, другие же находятся в этом неопре­деленном положении неопределенно долго.

Ярким примером таких сверхабст­ракций может служить неевклидова геометрия. Характерно, что Н. И. Ло­бачевский называл новую геометрию «воображаемой», поскольку тогда ни­кто не мог указать какую-либо об­ласть действительности, свойства ко­торой подчинялись бы этой геомет­рии. Только современное естествозна­ние выявило те объекты, которые нуждаются для своего описания в неевклидовой геометрии.

Человек — мера всех вещей

Этот афоризм приписывается древ­негреческому философу Протагору. Можно по-разному его толковать, как, впрочем, и любой афоризм. Нам кажется, что оп очень глубоко ха­рактеризует одну из особенностей че­ловеческого познания. Человек стре­мится дать объективную кар­тину мира, получить объективную истину, но невольно включает в эту картину нечто субъективное, т. е. связанное только с субъектом познания. Чистая объективность во­обще недостижима, поскольку чело­век всегда оставляет свои следы на этой картине мира. Если бы такие следы были хорошо заметны, то их легко было бы стереть. Но в том-то и дело, что обнаружить свое участие в построении картины мира, высле­дить самого себя человек сразу не может.

В чем же проявляются эти субъек­тивные элементы, о каких следах идет речь?

Прежде всего, это различные про­извольные допущения, ко­торые имеются в любой теории. На­пример, в течение многих столетий господствовали представления о том, что атомы неделимы и неизменны. Сама идея атомистического строения материи очень плодотворна, но к ней была примешана другая идея — о неделимости атомов, носящая харак­тер произвольного допущения.

Другое проявление субъективно­сти — это отождествление очевид­ности и истинности. Все са­моочевидное кажется истинным, и с этим очень трудно бороться. Солнце по утрам появляется на востоке, а к вечеру уходит за горизонт на за­паде. «Очевидный» вывод: Солнце вращается вокруг Земли. Так а воз­никла геоцентрическая картина мира, отказаться от которой стоило чело­вечеству огромных усилий.

Наконец, здравый смысл, которому мы можем смело доверять в повсе­дневной жизни, но который очень часто подводит в научных исследо­ваниях. С точки зрения здравого смысла, например, целое всегда боль­ше своей части, 2x2=4 и т. д. Од­нако в микромире эти очевидные пра­вила нарушаются. Одна частица вы­сокой энергии может породить це­лый каскад других частиц, так что здесь своя логика и своя арифметика. Здравый смысл подсказывает нам, что время везде течет одинаково, но теория относительности отвергает по­добные представления.

Человеку приходится изгонять из процесса познания все человеческое. Прогресс науки был бы немыслим, если бы научные знания не освобож­дались все более от различных про­извольных добавлений, вносимых субъектом познания.

Алгоритмы познания

Не так-то просто бывает разобрать­ся в готовых результатах исследова­ния, но еще труднее понять способы достижения новых знаний. Казалось бы, достаточно спросить самих уче­ных — и они поведают нам о том, каким путем сделали свои открытия. Но вот что писал А. Эйнштейн: «Если вы хотите узнать у физиков-теорети­ков что-нибудь о методах, которыми они пользуются, то я советую вам твердо придерживаться следующего принципа: не слушайте, что они говорят, а лучше изучайте их работы». Значит, сами ученые не всегда ясно осознают, какими же методами они пользовались во время работы. За­глянув в их труды, мы и там не най­дем, как правило, специального ука­зания о методах исследования. Ло­гика исследования часто остается за кадром, она скрывается где-то в глу­бинах интуиции ученого или кодиру­ется каким-то способом в самой тка­ни научного сочинения.

Но если бы и удалось сформули­ровать эти методы, то это отнюдь не привело бы автоматически к новым открытиям. В этом смысле никакого алгоритма познания вообще не су­ществует. Нет никакого универсаль­ного приспособления, с помощью ко­торого можно было бы добывать ис­тину. Тайна эвристического мышле­ния до сих пор остается неразгадан­ной, да и не следует ожидать ее полной разгадки. «Машина откры­тий» — не менее фантастичная вещь, чем «вечный двигатель».

Об одном афоризме Шарля Монтескье

Французский мыслитель XVII века Ш. Монтескье говорил, что задача науки заключается в том, чтобы на­ходить тождественное в различном и различное в тождественном. Действи­тельно, знание общего (а в этом со­стоит специфическая черта всякого знания) достигается на путях выяв­ления тождественных признаков в тех вещах, которые на первый взгляд кажутся совершенно различными. Когда-то противоположность живой и неживой природы казалась абсо­лютной. Но затем было установлено, что живые и неживые тела состоят из одних и тех же химических эле­ментов и различаются только спосо­бом их организации. Кибернетика ус­тановила единство процессов управ­ления и связи, происходящих в ма­шинах, живых организмах и общест­вах. Системно-структурный анализ раскрывает единство системной и структурной организации в самых различных объектах материального мира. Все это примеры преодоления барьера различия.

С другой стороны, научное позна­ние идет по пути выяснения специфи­ки, качественного своеобразия явле­ний. Это нужно для того, чтобы не ошибиться в выборе методов их изу­чения, не приравнять друг к другу существенно различные вещи. Так, вплоть до середины XIX века (до возникновения исторического мате­риализма) социологи не видели каче­ственного своеобразия общественных явлений, считали общество простой суммой человеческих индивидов, пе­реносили на общественную жизнь би­ологические закономерности. До воз­никновения кибернетики никто не выделял информацию как особую сторону реальных процессов, отличную от всех других. По мере разви­тия науки ее «разрешающая способ­ность», то есть способность находить различия в кажущемся однообразии, все более повышается. Это можно на­звать преодолением барьера тожде­ства.

Научное открытие нередко рожда­ется тогда, когда ученый отступает от общепринятых представлений и выдвигает свою концепцию, которая вначале может казаться необычной или даже противоречащей здравому смыслу. А. Сент-Дьердьи говорил: «Открытие совершается тогда, когда ты видишь то, что видят все, и при этом думаешь о том, о чем никто не думает».

Стучись в любую дверь

Универсальным методом исследова­ния является метод проб и ошибок. Он применим в постановке реальных экспериментов в в области чисто мыслительных операций. Из числа возможных комбинаций мы выбираем наугад одну, затем другую, третью и т. д. Обучаясь на ошибках, мы приобретаем некоторый опыт. Круг возможных операций (если он не бес­конечен) постепенно сужается, и шансы на достижение позитивного результата увеличиваются, Правда, производительность труда при этом может быть очень низкой: «В грамм добыча, в год труды», — говорил Маяковский. Но затраты в конечном счете окупаются добытой истиной. Этот древний способ освоения мира перешел в науку. Сколько вариантов перепробует ученый — эксперимента­тор или теоретик, прежде чем найдет нужное решение! Даже наличие не­которых ориентиров в исследовании, то есть предпочтительных в каком-то отношении вариантов, не избавляет исследователя от необходимости убе­диться в том, что неперспективные направления действительно ничего не дают.

Отсутствие алгоритма поиска само может стать алгоритмом, когда в ка­честве метода исследования исполь­зуется так называемый случайный поиск. Проблемы случайного поиска впервые стали разрабатываться Л. Растригиным в Институте элек­троники и вычислительной техники Академии наук Латвийской ССР.

Друг мой, враг мой

Аналогии... В повседневной жизни мы пользуемся ими буквально на каждом шагу, Одна ситуация похожа на другую, хорошо нам знакомую, « мы действуем в ней по известным правилам.

Но какова роль аналогий в науч­ном познании? На этот счет можно привести самые разноречивые выска­зывания ученых. По словам Л. Больцмана, «познание есть не что иное, как изыскание аналогий». А вот прямо противоположная оценка А. И. Герцена: «Никто не прибегает к аналогии, если можно ясно и прос­то высказать свою мысль. В самом деле, строго логически ни предмету, ни его понятию дела нет, похожи ли они на что-нибудь или нет: из того, что две вещи похожи одна на дру­гую разными сторонами, нет еще до­статочного права заключать о сход­стве неизвестных сторон».

Кто же прав? Можно сказать, что доля истины содержится в обеих крайних оценках. Без аналогий по­знание невозможно, в противном случае для каждого явления при­шлось бы разрабатывать особую тео­рию. Это неэкономично, а самое главное — бесполезно. Однако ана­логия — коварная вещь. Можно не заметить действительного сходства, по можно и незаконно отождествить различные вещи. Ложные аналогии уводят в сторону от действительного решения вопроса, порождают ошибоч­ные представления. Известно, например, что при созда­нии летательных аппаратов тяжелее воздуха первые модели строились с машущими крыльями — прямое под­ражание полету птиц. Модель атома создавалась по типу Солнечной си­стемы. Человеческая мысль представ­лялась в виде материального суб­страта, аналогичного продуктам дея­тельности желез внутренней секреции.

Однако и в ложных аналогиях час­то закодирована истина. Форма кры­ла птицы содержала в себе разгадку тайны полета. Самолет не должен махать плоскостями, но крыло само­лета во многом аналогично крылу птицы (возникновение подъемной си­лы, изменение «стреловидности» п т. д.). Планетарная модель атома содержала в себе долю истины, хотя и ни могла выразить всех особеннос­тей структуры атома.

Говорят, что аналогия не есть до­казательство. Это верно, если речь идет о грубых, поверхностных ана­логиях. Однако если две системы вполне аналогичны по своей структуре или поведению, то все выводы, относящиеся к одной системе, дейст­вительны и для другой. Подобного рода аналогия лежит, например, и основаниях кибернетики, которая с единой точки зрения рассматривает качественно разнородные системы — технические устройства, живые орга­низмы и социальные системы,

Ход конем

Барьер различия, о котором гово­рилось выше, чаще всего преодоле­вается не путем лобовой атаки и не за счет простого расширения сферы действия того или иного закона. Ис­пользуют обходной маневр.

Одним из основных принципов квантовой механики является соотно­шение неопределенностей, установлен­ное В. Гейзенбергом. Суть его состо­ит в том, что для микрочастицы нельзя точно установить значения се координат и импульса (произведение массы па скорость) одновременно. Если мы точно определяем координаты, то неопределенным становится импульс, и наоборот. И дело здесь не в точности самих измерений, а в природе микрообъектов, обладающих одновременно корпускулярными и волновыми свойствами. Принцип не­определенности специфичен только для микромира и нигде более не при­меним.

Но вот за последнее время стали говорить о принципе неопределенно­сти в экономике, в работе нервной системы н в других областях. Что же — законы физики переносятся на экономику, физиологию или это толь­ко транспортировка одного названия? Ни то и аи другое. Просто выясни­лось, что понятие неопределенности имеет более широкий смысл. В этом случае оно обобщает все конкретные проявления неопределенности, выде­ляя некоторые характерные ее при­знаки.

Такой прием нашего мышления Р. Фейнман охарактеризовал как «шаг в сторону и обобщение». Для преодоления барьера различия де­лают своеобразный ход конем; вна­чале — шаг в сторону, а затем — продвижение вперед, но уже на бо­лее высоком уровне абстракции.

Непростая простота

«По крайней мере до настоящего момента опыт науки свидетельствовал о том, что исследователю не уда­стся сделать шага к обобщению, не сделав в то же время шага к про­стоте». Эти слова принадлежат Л. Гершелю; написаны они давно, а звучат очень современно. Именно в наше- время получил должную оценку принцип простоты как один из важ­ных методологических принципов на­учного исследования. В историческом плане он выражает закономерное движение научного знания к наиболь­шей простоте.

Казалось бы, все наше познании должно неуклонно следовать одному принципу: от простого — к сложно­му. Этот алгоритм действительно в определенной мере выполняется. Так, вначале была разработана классиче­ская механика, а затем механика те­ории относительности, которая ка­жется более сложной, чем ее пред­шественница. Но при более; глубоком подходе выясняется, что релятивист­ская механика проще по своим ис­ходным принципам, чем ньютонов­ская механика. Последняя содержит в себе такие допущения (независи­мость массы от скорости движения тел и т. д.), от которых релятивист­ская механика освободилась. Или еще пример. Гелиоцентрическая си­стема мира, созданная Коперником, значительно проще геоцентрической системы Птолемея по своей струк­туре.

Однако процесс упрощения теоре­тических построении нельзя понимать слишком прямолинейно. Он касается обычно не их внешней стороны, а внутреннего строения, исходных прин­ципов. Теория относительности проще классической механики именно со своим исходным положениям, тогда как формальный (математический) ее аппарат значительно сложнее аппарата классической физики.

 

ВАЛЕРИЙ МАРКОВ, кандидат философских наук (источник "Наука и техника" N10-1974)

 

 

aD