Светское государство. Ответы на вопросы urokiatheisma denga

«Бурный прогресс науки». «Научно-техническая революция». «90% всех когда-либо существовавших ученых живут в наши дни...» Эти гордые заявления слышны на каждом шагу, но не мешало бы вспомнить, что темп научного прогресса и в прежние эпохи был достаточно высоким, а порой прямо-таки ошеломляющим.
Вот сокращенный перечень достижений науки за последнее пятилетие XVIII века (1796—1800), почерпнутый из романа Л. Фейхтвангера «Гойя, или тяжкий путь познания» — источника хоть и не совсем канонического, но вполне надежного:
«В это пятилетие Александр фон Гумбольдт предпринял с научными целями большое путешествие по Центральной и Южной Америке и написал книгу «Космос»...
В это пятилетие немецкий философ Иммануил Кант написал свою работу «О вечном мире»... Алессанд-ро Вольта сконструировал первый прибор, дающий постоянный электрический ток... Пристли открыл угольную кислоту, Стенгоп изобрел металлический печатный станок...
В это пятилетие в египетском городе Розетта был найден покрытый письменами камень, который дал возможность Шампольону расшифровать иероглифы... Пьер-Симон Лаплас научно объяснил происхождение планет».
Можно придумать и другие примеры, но тут возникает законное возражение: а не происходит ли дело так, что с ростом науки меняются и критерии этого роста? Если сравнить, к примеру, близкое к астрономическому число научных учреждений в одной только сегодняшней Москве с жалкой кучкой ученых кружков и академий, какие существовали в XVII—XVIII веках во всей Европе, получится одно. А если поставить рядом продукцию одного такого ученого, как М. В. Ломоносов, и годовой «улов» целого современного института, впечатление будет, увы, совсем другое... Ни многочисленность учреждений, ни размах финансирования, ни легионы научных сотрудников сами по себе не служат, очевидно, абсолютным доказательством роста науки.
Где же взять это мерило?
Некоторые научные достижения увековечили имена своих авторов. Имя ученого или инженера могут носить материальные продукты его творчества: бертолетова соль, карданный вал, архимедов винт, маятник Фуко. Именем первооткрывателя называют биологический вид, скажем, болезнетворного микроба (палочка Коха). Имена ученых закрепляют за гипотезами (например, гипотеза Лапласа, гипотеза Джинса). Существуют принцип Ле Шателье, правило Чебышева, теоремы Пифагора и Птолемея, группы Галуа, уравнения Максвелла, преобразования Лоренца. Иной раз именем ученого называют впервые замеченный им феномен: эффект Черенкова, эффект Мёссбауэра. Или технологический процесс: производство соды по Сольве, ампутация по Пирогову, пастеризация.
Назвать именем автора научный факт, формулу, вещество, процесс, теорию, закон природы (периодический закон Менделеева) или даже целое научное направление, систему взглядов (дарвинизм) —высшее, самое престижное из всех поощрений, выпадающих на долю исследователя,— выше наград, чинов и титулов.
Случается, что ученый сам прилагает все старания, чтобы окрестить своим именем научный факт, симптом, метод лечения. А вот поди ж ты — научное сообщество не внемлет: никто, кроме самого искателя славы да еще лиц, зависящих от него по службе, не называет открытие его именем. Ибо этой чести удостаиваются лишь подлинные вехи на трудном пути познания. Присвоение имени творца его творению (эпонимия) происходит стихийно, оно не может быть декретировано никаким законодательным актом.
Вернемся к темпам развития фундаментальной науки. Если «эпони-мическая награда» венчает лишь истинные шедевры, может быть, числом этих наград измеряется научный прогресс? Становится ли больше открытий, окрещенных чьим-либо именем?
Был произведен специальный подсчет. Оказалось, что прирост эпонимических достижений в фундаментальной науке за столетие с 1855 по 1955 годы остался постоянным — по два в год. И это при том, что численность научных работников в этот период росл-а экспоненциально, удваиваясь каждые 25 лет, так что в 1955 году их стало в 16 раз больше, чем сто лет тому назад. Число выдающихся ученых также росло в геометрической прогрессии, хотя и не так стремительно (но кого считать выдающимся?). Как бы то ни было, число эпонимических открытий, законов и т. д. вроде бы тоже должно было умножаться по экспоненциальному закону. А на самом деле это не так. Эпонимические призы распределяются строго по лимиту. Их даже меньше (за последние 75 лет), чем Нобелевских премий.
Что ж, выходит, что частота открытий не возрастает? Или это уж слишком поспешный вывод? Ведь 95% всех выполненных когда-либо научных исследований приходится именно на последние 70 лет. Может быть, просто стало труднее удивить мир? Иногда кажется, что сто, двести лет назад жемчужины валялись на дороге. А теперь за ними надо нырять на дно океана. Можно ли утверждать, что открыть угольную кислоту было легче, чем открывать микрочастицы?
Пожалуй, что нет. Оглядываясь назад, можно подумать, что младенцу было легче научиться ходить, чем нам управлять машиной. Но на самом деле нет оснований считать, что в прежние времена легче было открывать новое. Стена между известным и неизвестным всегда была достаточно высокой.
По-видимому, тот колоссальный информационный взрыв, который величают научно-технической революцией, затрагивает прежде всего технику и прикладные аспекты науки. Накопление же фундаментальных научных результатов происходит не так быстро. Разумеется, показатель, который мы здесь пытались применить, — эпонимические награды — отнюдь не бесспорен. И все же удивительное постоянство их числа, разумная осторожность, которую проявляет присуждающее их <\жюри» — научное сообщество, должно заставить и нас соблюдать осторожность и сдержанность и не слишком буквально толковать броские фразы типа «лавинообразный рост науки». (О том, что этот рост не такой уж бурный, говорит, между прочим, и сопоставление учебников, выпущенных 50 лет назад, 25 лет назад и, скажем, в прошлом году.)
Получается, что науку холят и пестуют, на нее не жалеют средств, а она, оказывается, если не бредет черепашьим шагом, то отнюдь и не мчится вперед со скоростью экспресса. Почему? Можно предложить по крайней мере два объяснения.
Во-первых, основополагающие идеи уже по определению не могут обновляться слишком часто. Не будем говорить о внутренней логике развития науки; сошлемся лишь на человеческую психологию. Ученые— тоже люди.
Чужеродный белок, введенный в организм, вызывает бурную реакцию формирования антител, которые так или иначе уничтожают пришельца. Так и новая, чужеродная мысль вызывает бурную реакцию «интеллектуального иммунитета». Непривычная идея возбуждает желание тотчас же ее опровергнутьСтремление это так сильно, что люди начинают возражать, не дав себе труда уразуметь эту идею или хотя бы выслушать доводы ее приверженцев. Воспитание и культура сдерживают потребность обругать новое и необычное, но иной раз и воспитание не помогает. Даже в самых респектабельных научных собраниях новые идеи встречают подчас весьма недоброжелательную критику. Известный физик сетовал: «Обычно новые научные истины побеждают не так, что их противников убеждают и они признают свою неправоту, а большею частью так, что противники эти постепенно, вымирают, а подрастающее поколение усваивает истину сразу» (М. Планк, «Научная автобиография»)-.
Ч. Дарвин высказывался еще решительнее: «Как хорошо было бы, если бы все ученые умирали в шестидесятилетнем возрасте, потому что, перешагнув эту границу, они обязательно начинают оказывать сопротивление каждому новому учению». (Кстати, Дарвин произнес эту сентенцию, когда ему самому не было и сорока.)
У каждого .взрослого человека есть «базовая информация», усвоенный набор фундаментальных представлений, и все, что не укладывается в эти рамки, вызывает эмоциональный протест. Ни одна научная идея, если она действительно оригинальна, не принимается сразу. В этом, правда, нет большой беды: консерватизм мышления — хорошая защита от потока необоснованных гипотез, псевдонаучных проблем, фантазий, бредовых проектов.
Новую идею важно не только высказать — гораздо труднее заставить понять ее. Инерция усвоенного должна быть преодолена, чтобы человечество восприняло нечто новое. А это новое потом мешает понять новейшее. Не зря говорится, что судьба каждой новой идеи — сначала быть ересью, а потом превратиться в предрассудок. Но сроки, необходимые для такой метаморфозы, становятся более сжатыми — к этому, может быть, и сводится в конце концов единственное реальное проявление прогресса науки. Как знать,
быть может, научная фантастика — средство подготовки разума к восприятию «безумных» идей.
Так называемый здравый смысл отвергает их, не замечая их плодотворности.
Образец такого отталкивания — тирада Лютера по адресу Коперника:
«Люди слушают выскочку-астро-. лога, который тщится доказать, что вращается Земля, а не небеса или небесный свод с Солнцем и Луною. Всякий, кто желает казаться умнее, должен выдумать какую-то новую систему, которая, конечно, из всех систем является самой лучшей. Этот дурак хочет перевернуть всю астрономию, но священное писание говорит нам, что Иисус приказал остановиться Солнцу, а не Земле».
А вот высказывание крупного химика (Кольбе) о стереохимической гипотезе Вант-Гоффа: «Некоему доктору Вант-Гоффу, занимающему должность в Утрехтском ветеринарном училище, как видно, не по вкусу точные химические исследования; он счел более приятным сесть на Пегаса (вероятно, взятого на прокат из ветеринарного училища) и поведал миру... о расположении атомов в пространстве вселенной».
Таким образом, линейное (а не экс-гюненциальное) накопление откры тий в фундаментальной науке можно объяснить психологически — консерватизмом умов. Одно поколение способно выдержать только одну ломку идей.
Но допустимо и другое объяснение, в известной мере альтернативное.
Если вложить в обработку земли некоторый капитал, употребив его на удобрения, машины, внедрение передовых методов агротехники, то, затратив, к примеру, тысячу рублей, можно получить прирост урожая в одну тонну пшеницы с гектара. Однако последующая тысяча новую тонну уже не принесет. Повторная затрата капитала в земледелии всегда менее производительна, чем первая. Нечто похожее происходит и с наукой.
Рост научных когорт, приумножение институтов и лабораторий, конечно, способствуют прогрессу науки. Еще бы! Но прямой пропорциональной зависимости здесь нет. «Отдача» вскоре начинает снижаться. Опыт многих стран показывает, что если расходы на науку превышают 3% национального дохода, то дальнейшее увеличение ассигнований не дает искомого результата. Одна из причин этого — нехватка талантов высшего разряда. В прикладных науках и технических разработках преобладает коллективное творчество; научный руководитель выступает в роли координатора. Фундаментальная же идея всегда рождается в голове одного человека и не является плодом коллективных усилий. Как хор не может заменить солиста, так и для развития науки насущно необходимы экстраординарные умы. Однако при нынешней системе выявления, отбора и воспитания талантов их явно недостаточно. Недаром промышленно развитые страны буквально сманивают и покупают таланты у развивающихся стран (феномен «утечки мозгов»).
Весьма внушительный рост числа научных работников в последние десятилетия стал возможным благодаря особым причинам. Современный человек живет дольше,'чем его предки, и раньше созревает умственно и физически (но не социально!). В результате намного возросла продол-
жительность его активной трудовой жизни. В развитых странах она теперь вдвое больше, чем в прошлом веке, и в полтора раза больше, чем 50 лет назад. Вопреки модным опасениям, что из-за постарения населения слишком много станет пенсионеров и мало работников, количество, иждивенцев на одного работающего сейчас меньше, чем прежде. Если прибавить к этому рост производительности труда и равноправие женщин, то ясно станет, почему все больше людей может посвятить себя занятиям наукой.
Наука в свою очередь способствует росту производительности труда, и все больше людей высвобождается из непосредственного материального . производства. Но этот процесс не может длиться бесконечно. Общество не может состоять из одних научных деятелей. Поэтому становится актуальной проблема отбора в науку лишь одаренных людей (число которых, увы, ограничено) и создания подлинно творческого климата, когда каждый ученый будет давать максимум того, на что он способен, а не только чехол для samsung galaxy s3 http://berwado.com/samsung/.
Итак, какой же из этого следует вывод? Ускоряется ли реальный рост науки? И да, и нет. Слова «научная революция» звучат, как праздничные фанфары, но нужен трезвый и непредвзятый анализ, чтобы понять, что за ними стоит.

 

Кандидат философских наук А. Н. ЛУК

aD