Новости

Любовь корректора Щукиной

Корректор Щукина лежала на мягком как беспружинные матрасы http://kyivmatras.com/catalog/bespruzhinnye, пляже и вздыхала, положив щеку на скрещенные худые руки. Она вздыхала, потому что лежбище пляжных котиков не желало вобрать ее в свое болтливое, вольное на язык сообщество. Котики валялись под красным парусиновым невесом шагах в пятнадцати от Щукиной. То была публика от двадцати до шестидесяти, юные и взрослые, мужчины и женщины, и все чем-то между собой родственные. Они лениво рассказывали анекдоты, лениво усмехались, крутили транзисторы, перекидывались в кар-кшнл, шелестели журналами, договаривались, где и что выпить перед обедом и чем заняться после ужина. Котики казались одной семьей. Может быть, оттого, что они были из одного дома отдыха «Бирюзовая волне» и успели сдружиться.
Неделю назад корректор Щукина — она приехала «дикарем» — сунулась было к ним, но не прижилась. Господь, которого атеисты теперь называют природой, недовложил в Щукину масла и сахара. Она не умела смеяться чужим шуткам. Может быть, поэтому никто с ней не заговорил. А вчера, лежавшая неподалеку женщина с красивым полным телом, с полными ярко накрашенными губами « в огромных, в пол-лица зеркальных очках, за которыми не видно было глаз, неторопливо, с хрипотцой рассказала анекдот, использовав при этом два слова, не включенных в орфографические словари. Вокруг одобрительно захохотали. И тут корректор Щукина не выдержала и высказалась:
—  А еще,    наверное,    культурной себя считаете. Интеллигентка!
И гордо перебазировалась со своим полосатым полотенцем подальше. Кто-то бросил Щукиной в спину:
—  Где уж ей до  культуры!  Кандидатскую с грехом пополам защитила.
И котики опять лениво заржали.
Щукина осмотрелась на новом месте и увидела поблизости белого человека. Мужчина был бел до изумления, даже как-то непристойно бел. Хороший, крупный, молодой мужчина в черных сатиновых трусиках, белый, как молоко, лежал прямо на песке, без подстилки, без полотенца, без книги, без транзистора, без всего того, что положено иметь современному пляжнику при себе, на себе и под собой.
Корректор Щукина почувствовала, что сама судьба возлагает на нее почетную миссию — цивилизовать дикого белого человека и приобщить его к Великому Пляжному Этикету.
—  Вы что, -с ума сошли?    Вы так сгорите!   —  прикрикнула   Щукина  на белого человека.
Тот нехотя повернул голову — к щеке его пристал седой песок — и бегло глянул на Щукину.
—  Вы  сами-то  загорелые,  а  я что, хуже?
—  «Вы   загорелые» — это   манерная,   устаревшая   форма     употребления прилагательного с местоимением «вы» • единственном числе. Правильно надо сказать «вы загорелая». Так вот, я загорела постепенно, а у вас плечо пылает. Хотите,  я смажу кремом?
И не дожидаясь согласия, она вынула из сумки затисканный тюбик и выдавила на палец белую колбаску.
—  Ну,    колоссально!  — блаженно 'Пробормотал мужчина, когда пальцы
Щукиной мягко заскользили по его плечу и лопатке, размазывая холодящий жир.
—  Оценочные слова типа «блеск», «колоссально»,   «железно» — это жаргонизированная лексика, нарушающая нормы литературного языка.
—  Учительницей        работаете?     — Парень перевалился с боку на живот, подставляя     ей   всю  сг.ину.     Щукина выдавила из тюбика еще  одного белого червяка и расширила зону операций.
—  Нет,  я издательский корректор, а с  ноября буду младшим   редактором.
—  Как  тебя  звать,  корректор?
—   Звать — это   просторечие.    Лучше   «как     тебя   зовут».  Меня     зовут Ираида, в для близких людей —Ира. А вас... тебя как величать прикажешь?
—  Михаил.  Я  тракторист.  Вологодские мы будем.
У Щукиной мелькнула мысль, что она неприлично долго водит пальцами по голому торсу совершенно незнакомого мужчины. Но мысль эта не потрясла и нисколько не устыдила ее. Радостное чувство овладения огромным, нежданно найденным живым кладом охватило ее. Этот парень мог стать, да нет, уже стал, раз он так охотно и благодарно принимает ее заботу, ее собственностью. Он такой сильный, теплый, добрый, большой — он принадлежит ей, ей! Это ли не блестящий реванш за поражение у противных, развязных котиков!
—  Пошли,  Миш,   купаться!  — сказала   Щукина   вполне   Семейным   тоном.
Она резво поднялась и стала тянуть его за руку.
Кисти рук его были бурые до запястья, словно в перчатках, пальцы заскорузлые, в черных царапинках. И когда ,он поднялся, «а груди- у него обнаружилось бурое треугольное декольте — полевой загар, полученный где-то там, далеко, где о» пашет, сеет, убирает.
Корректор Щукина ужасно развеселилась, она смеялась и плескала в Михаила водой, а он — в нее. Она торжествуя посмотрела на лежбище котиков — они там посмеивались, кривя рты. Она догадалась над чем — над его сатиновыми трусами.
—  Миша,  тебе   необходимо  купить плавки.        Сатиновые        трусы — это Прошлый век. Я тебе помогу выбрать.
Они вышли из воды. Михаил надел майку, белую нейлоновую сорочку, черные брюки, носки, завязал шнурки на черных туфлях на микропорке.
—  И,   кстати,  джинсы   и   какая-нибудь белая кепочка тебе бы тоже не повредили. Чтобы они не скалили зубы. — Щукина кивнула в сторону парусинового навеса.
Михаил тоже посмотрел туда и сказал:
—  Городской континент.
—  Контингент.  Континент, Миша,— это крупный участок суши, площадью не     менее     нескольких      миллионов квадратных  километров, окруженный со всех сторон океаном.
Тракторист, застегивая рубашку, продолжал смотреть под навес.
—  Вроде все  из моей «Бирюзовой волны».   Я   их   за   завтраком   видел.
Щукина потянула его за руку...
—  Пошли, а то палатки закроются на обед.
Они переходили от палатки к палатке, закупая курортную экипировку— джинсы, шорты, сандалии, сомбреро, плавки. Щукина сама прикидывала на него покупки, сладко ощущая себя хозяйкой этого большого, бесконечно ей милого белого слона.
Они договорились встретиться после ужина у входа в «Бирюзовую волну». Не чуя ног под собой от счастья, Щукина побежала в столовую самообслуживания, где подкрепилась шницелем рубленым с макаронами, а оттуда помчалась домой.
Она снимала койку у хозяйки по-хилившегося домика в горбатом переулочке. Домик стоял в наклонном садике среди груш и виноградных кустов, больше похожих на деревья. В самодельных кривых «летках, сооруженных из старых ящиков и ржавой проволоки, уютно кудахтали несушки. На дорожке, развалившись, кейфовала мелкая безвредная дворняжка Тишка. Тишка привык к бесконечной череде квартирантов и давно уже махнул хвостом на свои сторожевые обязанности. Щукина перепрыгнула через пса и вбежала в прохладную тьму домика.
В комнатке стояли три раскладушки, застланные голубенькими пикейными покрывалами. Здесь жили еще ленинградка Галя и Нина Владимировна, мудрая дама из Харькова. Сейчас они сидели на койках и ели черешню из одной тарелки.
Щукина ворвалась в комнату и с разбегу обняла и расцеловала Галку.
—  Все ясно,— сказала Нина Владимировна.   —  Состоялось.     Как   зовут нашего избранника?
—  Миша.
Щукина порывисто чмокнула Нину Владимире в«у.
—  Тише, девочка, тише. Вы хотите, чтобы  я  подавилась  косточкой?  Ешьте черешню и экономьте эмоции для вечера.
Вечером в' условленный час Михаил вышел из главного корпуса дома отдыха. Они прошлись по набережной, выпили у ларька сухого вина и по крутой извилистой аллее стали взбираться в гору. Михаил рассказал, что его путевка — премия за победу в зональном конкурсе трактористов и что с курорта он попадет аккурат на уборочную.
Они сели на скамью. Внизу, скрытое ветвями кустарника, мерно накатывало теплое море. Луна чеканно круглилась на небе, как гербовая печать на справке, выданной человечеству в том, что счастье действительно существует и отпускается гражданам в неограниченных количествах в тару заказчика.
Михаил раскинул обе руки по спинке скамьи. Правая его рука тянулась за плечами Щукиной, но он, однако, не обнимал ее. Тогда, ускоряя ход неизбежных событий, Щукина сама приникла к нему, и рука тракториста автоматически притянула ее.
—  Местность    у    нас    трудная,  — сказал     Михаил.— Большие   площадя заняты валунами.
Щукина учащенно задышала и, млея от счастья, пролепетала:
—  Площади, а не площадя, Мишу-ня. — И уже с закрытыми     глазами, протягивая ему губы    для    поцелуя, добавила:   — Площадя   — ненормативное  употребление,  милый!
Тут же ее плечу стало неприятно легко и пусто. Михаил убрал руку и сказал сухо:
—  Опять  начала?
—   Не   начала,   Мишунь,   а   начала!
—  Площади   или   площадя,   начала, начала—это все не играет значения.
—  Ты  хочешь    сказать  «не  играет роли».
— Что хочу, то и  ворочу. Он встал со скамьи и потянулся с хрустом.
—  Ну,   покедова.     Пойду   спать.   В поезде спал плохо.
—  Миша, Мишенька, ну еще рано. Прошу тебя, посидим.
—  А   чего  сидеть?  Я   буду  сидеть, а ты меня обратно будешь учить?
Корректор Щукина четко осознала, что ее счастье висит на волоске и что волосок этот вот-вот лопнет, но она ничего не могла с собой поделать.
—  В данном контексте надо употреблять не «обратно»,   а  «опять» — «Ты   опять   будешь   меня   учить».
Михаил уже шагал с ускорением вниз по аллее, а Щукина семенила рядом и продолжала объяснять:
—  Ведь ты же не скажешь «обратно  покойника несут»?
—  Какой     покойник?!      Чего     мелешь?  —  И   лицо  его,   алебастровое в лунном свете, смотрело недобро.— В общем, мне налево, тебе направо, ясно?
Пошатываясь, корректор Щукина добрела до своего домика и толкнула скрипучую калитку. Дважды тявкнул для порядка кабыздох Тишка, сонно заквохтали в проволочной клетке дуры-хохлатки.
Щукина проскочила в свою комнату, бросилась на пикейное покрывало и беззвучно зарыдала в подушку.
— На курорте не плачут, девочка,— сказала из темноты Нина Владимировна. — Здесь меняют объект.
Утром, когда новый шикарный сине бело-золотой день, сквозь листву виноградника заглянул в окно, корректор Щукина решила бороться за свое личное счастье до конца.
Она отправилась в парикмахерскую, сделала маникюр и педикюр и покрасила голову, превратившись в
платиновую блондинку. Лишь за час до обеда она смогла наконец выйти на пляж. На прежнем месте тракториста не оказалось.
Щукине перевела взгляд на лежбище ненавистных котиков, и ледяной сквознячок дохнул ей в грудь. Михаил в сомбреро и новых зеленых плавках с черной рыбкой »а боку — в тех самых, что она ему вчера выбрала, — возлежал в центре городского контингента и, размахивая рукой, о чем-то увлеченно рассказывал. Публика внимала ему весьма уважительно и серьезно. Пышкотелая кандидатка, подперев ладонью голову, лежала на боку, обратив к Михаилу свой роскошный фасад, скромно, без излишеств, декорированный двумя полосками ткани. Зеркальных фар на ней не было.
Побежденная, разбитая наголову Щукина обратилась в паническое бегство. На этом пляже ей делать было нечего, и она поспешно ретировалась на соседний. Там она подстелила свое полосатое полотенце, сбросила халатик и достала из сумки синий томик с золотым тиснением — свою самую любимую книгу. Эта книга развлекала ее, успокаивала, служила душевной опорой в трудные минуты. Из этой книги она черпала самоуважение. Щукина могла бы сказать словами классика: «Всем лучшим во -мне я обязана книге», — имея в виду именно этот томик с золотыми буквами на синем переплете: «Трудности словоупотребления и варианты норм русского литературного языка. Словарь-справочник».
Но даже волшебный справочник сейчас не исцелял. В душе саднило. Пальцы вспомнили гладкость большой сильной белой спины, и Щукина чуть не застонала с досады.
В обед она потыкала алюминиевой кривой вилкой в шницель рубленый и поплелась к себе. До вечера она пролежала носом к стенке, разглядывая комбинации пятен на обоях, и не встала к ужину.
—  Нет, так не годится, девочка,— сказала        Нина        Владимировна.— Жить — значит     бороться.     Поэтому вот  вам  боевые    доспехи,  берите   и бросайтесь в контратаку.
Щукина обернулась. Нина Владимировна протягивала ей пушистую бледно-сиреневую мохеровую кофту.
—  И   платформы    мои   возьми,   — оказала Галка в порыве женской солидарности.
Щукина     благодарно     улыбнулась.
Непреодолимая сила потянула ее на горную аллею, к той самой скамье. Зачем она шла туда, на какое чудо надеялась? Она сама этого не знала и просто шла и шла вверх по аллее, не занимаясь гамоанализом. Может быть, она хотела посидеть на скамье и мысленно проиграть вчерашнюю сцену, но в иной редакции, с другим, счастливым концом?
Где-то внизу, за кустами и деревьями бестолково и злобно шумела именуемая морем бескрайняя лужа соленой воды. Перламутровый кружок, бездушный, как истертый гривенник, нырял в драные тучи.
Вдруг Щукина услышала мужской голос и женский смех.
Аллея делала последний поворот к скамье. Щукина выглянула из-за скалы. На скамье сидели двое. Михаил обнимал прильнувшую к нему кандидатку наук и говорил:
—  Я обратно ее прошу по-хорошему:  «Да  перестань  ты  меня  поправлять на каждом слове». А она одно: «Мишуня, говори нормативно!» В общем, так она ничего и не поняла.
—  Поняла,         поняла! — крикнула корректор Щукина  и  побежала вниз по аллее.
Галкины      платформы     скользили. Гравий трещал и катился из-под ног. Жизнь   продолжалась.

Поделитесь статьей с друзьями

Яндекс.Метрика Индекс цитирования