Со всех сторон дерут

«СО ВСЕХ СТОРОН ДЕРУТ...»

(что говорили простые советские люди своим агитаторам)

В.Г. МОСОЛОВ

В интенсивной и многогранной идеологической деятельности коммунистической партии в послереволюционные годы немаловажное место занимала пропагандистская работа среди населения по месту жительства. Эта устная пропаганда не только охватывала такие группы людей, которые в отсутствие массовых средств информации (радио было распространено чрезвычайно мало, телевидения не было вообще, а газеты по причине низкой грамотности, да и по финансовым соображениям до малообразованных и малообеспеченных слоев доходили совершенно недостаточно) в иной форме и не могли воспринять основные установки партии. Дело заключалось еще и в том, что кроме разъяснения курса партии по кардинальным проблемам внутренней и внешней политики, а более конкретно, истолкования в правильном направлении решений центральных и местных органов власти, через непосредственный контакт с населением выявлялись и передавались наверх его настроения в той мере, в какой удавалось их установить. Было это тем более важно в условиях резкого роста городского населения, когда индустриализация требовала огромного количества рабочих рук, а политика коллективизации вызвала массовый отток людей из деревни в города, где было все-таки спокойнее в социальном смысле и где относительно легче было прокормиться.

Эту непосредственную пропагандистскую работу осуществляли агитаторы, по терминологии конца 1920-х — середины 1930-х гг. — беседчики. Они выделялись первичными партийными организациями и работали под их руководством. Беседчики были сведены в группы, которые возглавляли бригадиры. Им вменялось в обязанность вести рабочие дневники, а бригадирам — писать отчеты о работе. Агитаторов систематически проверяли, присутствуя на их беседах, не только бригадиры, но и проверяющие из первичных парторганизаций, выдвинувших их для этой работы. Отчеты шли и в соответствующие парторганизации, где деятельность агитаторов и беседчиков систематически обсуждалась, и в райкомы партии1. Так что весь этот процесс фиксировался в документах.

Судя по сохранившемуся в архивах, отчеты составлялись по поводу агитмероприятий, связанных со значимыми с точки зрения властей событиями: начальство интересовала реакция на них простого советского человека.

Следует учесть также официальную позицию партии, согласно которой по мере возрастания успехов социалистического строительства в стране неизбежно будет возрастать сопротивление классового врага, поэтому выявлению настроений, особенно в той или иной мере оппозиционных, придавалось важное значение. Сводки ОГПУ, публикация которых началась недавно, убедительно свидетельствуют об этом.

По-иному встал вопрос о настроениях масс после того, как социализм в СССР был, по мнению партийного и советского руководства, в основном построен и была принята сталинская Конституция. Тогда агитационно-пропагандистские мероприятия имели целью не только разъяснение текущей политики партии, но и должны были продемонстрировать, что «весь советский народ, как один человек» одобряет и поддерживает ее. Недовольство, если оно вообще выражалось агитаторам, могло иметь место и фиксировалось только в отношении конкретных недостатков в быту, являвшихся следствием отдельных ошибок отдельных представителей низового звена аппарата советской власти.

В фонде партийной организации Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, в 1930-е — 1940-е гг. называвшегося Институтом Маркса—Энгельса—Ленина (ИМЭЛ), который находится в Центральном архиве общественных движений г. Москвы (ЦАОДМ), сохранились, хотя и фрагментарно, материалы об агитационно-пропагандистской работе, проводимой его представителями в рабочих общежитиях строителей в Больших Кочках (одной из тогдашних окраин Москвы) и общежитиях комбината «Красная роза», одного из крупнейших предприятий текстильной промышленности. Наиболее полно представлены материалы за 1934 год.

При их анализе следует учесть, что беседчики занимались не только политическим просвещением рабочих, но и организацией того, что тогда называлось социалистическим бытом, а чаще всего — налаживанием элементарных условий жизни, с которыми дело обстояло, как правило, плохо.

О работе беседчиков в бараках строителей конторы № 2 — «Большие Кочки» свидетельствует очень интересный отчет бригадира беседчиков, сотрудника ИМЭЛ, В. Оленич-Гнененко2. В основном строители были недавними выходцами из деревни, что ярко сказывалось и на вопросах, которые они поднимали, и на их настроениях.

О работе беседчиков здесь говорится, естественно, в достаточно мажорных тонах: «Беседы в бараках стали необходимым моментом в жизни рабочих-строителей... «Загонять» на беседы не приходится — слушают охотно... В большинстве настроения здоровые... Очень часто бывает недопонимание ряда вопросов, но в таких случаях беседчику или мне (если я в это время присутствовала на беседе) удавалось убедить непонимавших». Но поскольку строители — это недавние деревенские жители, к тому же рассматривавшие свое пребывание в городе, как временное (а скорее всего, и завербованные на определенный срок) и поэтому ставившие вопрос о проведении для них «лекций (или бесед)... по вопросам колхозного строительства, агроминимума и тд.»3, они очень остро реагировали на проблемы коллективизации. «Но бывают такие случаи, — продолжает бригадир беседчиков, — когда всякие доводы остаются без результата (в большинстве случаев это касается единоличников — палата № 5 — Чернышев; палата № 10 — Чернов, они объясняют отобрание у них лошадей за неуплату налога, как один из способов Советской власти загнать насильно в колхоз и т.п.).

Одна палата «№ 5 в целом отличается нездоровыми настроениями... О каком бы вопросе ни велась беседа, своими выступлениями и вопросами они всегда сводят всякое обсуждение к узко практическим вопросам деревенской жизни, причем жизнь в деревне изображают в самых темных красках. Приведу несколько конкретных вопросов, которые ставились:

1) Когда им рассказывали о дальнейшем развитии демократизма в нашей конституции и о значении этих достижений, то присутствовавшими в один голос было заявлено, что все это только так формально, на деле же по-прежнему их будут давить. Все руководители оторвались от масс, если даже они происходят из рабочих и крестьян.

2) По вопросу о Красной армии и ее вооруженности было высказано присутствовавшими мнение, что как бы там ни было, а в случае войны опять будут гибнуть крестьянин и рабочий от сохи и станка, а командный состав все равно, как и прежнее офицерство, будет прятаться в тылу. Заявления о том, что мы теперь имеет особую, единственную в мире армию, по своему духу, по характеру, своей организации и по взаимоотношениям между комсоставом и рядовыми красноармейцами, встретило решительное заявление, что это только разговоры, в основном для крестьянина все осталось по-старому.

3) Указание и рассказ о большевистских колхозах, где работа идет хорошо, и где колхозники уже подошли вплотную к зажиточной жизни, вызывают заявления, что это все на бумаге и на словах, на деле же нет хороших колхозов, кроме тех, которые успели захватить хорошие земли и в большом количестве и т.д.

Попытки разъяснить, доказать и показать и дать решительный отпор таким настроениям и заявлениям до сих [пор] давали мало результатов.

Из разговоров с рабочими-беседчиками (так!) у меня сложилось впечатление, что в колхозе, где живут эти рабочие — деда идут плохо и (так получается со слов рабочих) там проводится политика нажима, а не воспитания»4. Похвальная осторожность бригадира беседчиков — акцент на том, что речь идет о недостатках в отдельном колхозе, которые несознательные выходцы из него неправомерно обобщают.

Но рабочие-строители из палаты № 5 критикуют не одну только колхозную жизнь. Их критика бьет в самое уязвимое место советского строя и его идеологии — разрыв между словом и делом. Ведь смысл их высказываний сводится к тому, что для простого человека при советской власти по сути ничего не изменилось: ни в обыденной жизни, ни в политике, ни в Красной Армии, культ которой в эти годы усиленно насаждался в связи с постоянно нагнетавшейся истерией по поводу иностранной интервенции. Когда читаешь эти высказывания крестьян о порядках в Красной Армии, трудно не вспомнить, что до Отечественной войны оставалось менее 7 лет.

Что же касается больного вопроса о жизни в деревне, то о его восприятии рабочими-строителями свидетельствует подписанный тем же бригадиром имэловских беседчиков документ. Связан он с разъяснительной работой по поводу постановления ЦИК и СНК СССР от 26 сентября 1934 г. «О единовременном налоге на единоличные крестьянские хозяйства в 1934 году», который предусматривал дифференцированные ставки налога, причем «кулацкие хозяйства» платили 200-процентную его ставку5.

«Результаты проведения бесед 5/Х-34 г. в бараках строителей Больш. Кочки.

В результате проведения бесед на тему "О единовременном налоге на единоличников" выявились следующие нездоровые настроения:

1. Со всех сторон дерут...

2. При зернопоставках государству "выгребают" все. ничего не оставляя ни колхозам, ни единоличникам.

3. Слишком низкие цены при закупках продуктов у крестьян-единоличников и у колхозников: 90 коп. пуд хлеба, 30 коп. пуд картофеля в то время, как живя в городе, чтобы "не пухнуть с голоду в деревне", строители вынуждены покупать картофель по 30 коп. кил-гр. и отруби ржаные 2 р. 50 коп. (для посылки якобы домой). [Словечко "якобы", несомненно добавленное при составлении этого отчета беседчиком или бригадиром, говорит о многом].

4. У единоличников нет побочного заработка, едва успевают возить государству.

5. Налог установлен затем, чтобы заставить единоличников вступить в колхоз.

6. Кулак тот, кто на кулаке спит и с зарей выходит на работу, середняк — с сумой ходит, бедняк с голоду дохнет.

7. Некуда жаловаться — вплоть до Калинина — все говорят: "власть на местах лучше знает..."

8. Местные газеты извращают постановления партии и правительства.

9. 20 пуд[ов] картофеля нароешь, а 12 отдашь государству.

10. 3 года каждый колхозник вывозит навоз от своей скотины на колхозное поле, а индивидуальный огород не унавожен.

11. Кулаков ликвидируем, ликвидируем, а их в городах полно и все равно лучше нас живут. (Такие точки зрения высказывают приезжие из Нижегородского края. Калужского, Тульского и бывшей Орловской губ[ерний].) Такие точки зрения часто поддерживаются большинством присутствующих, но с другой стороны получают часто и отпор от тех же стро­ителей, присутствующих на беседах.

Такие настроения довольно крепко сидят у строителей и с ними нужно упорно бороться, проводя разъяснительную работу и разоблачая тех же раскулаченных, приносящих такие настроения»6.

Как видим, беседчики стараются представить дело так, будто «нездоровые настроения» порождаются не восприятием, пусть даже неполным или неверным, крестьянами политики советской власти в деревне, а привносятся раскулаченными и прочими враждебными элементами. Боязнь представить слишком мрачную картину крестьянских настроений приводит к перестраховке — в конце машинописного отчета бригадира беседчиков Оленич-

Гнененко сделана от руки приписка: «В бараках есть определенные достижения и [в] смысле настроений так и в благоустройстве бараков, но я нарочно подчеркиваю больные места»7. На документе о беседах 5 октября 1934 г. имеется пометка о том, что он направлен секретарю парткома ИМЭЛ и послан в райком партии.

Достаточно много «больных мест» отмечено и в отчетах о массовом посещении в конце марта — начале апреля 1934 г. сотрудниками ИМЭЛ общежитий и иных мест проживания рабочих и работниц комбината «Красная роза». Формальным поводом для этого послужило разъяснение решений XVII съезда ВКП(б), состоявшегося в конце января — начале февраля 1934 г. Однако, как написал в своем отчете один из участников этой акции, «проработка решений XVII партсъезда вылилась главным образом в учет и выявление настроений» работников предприятия8.

С «проработкой», как тогда выражались, решений XVII съезда партии дело обстояло не очень хорошо. Так, две 60-летние работницы комбината с 40-летним стажем работы на соответствующий вопрос ответили, что «о XVII съезде ничего не знают, а что слышали, то не запомнили»9. С мужчинами-рабочими дело обстояло несколько лучше. В 19 флигеле (мужское общежитие) беседчик разговаривал с четырьмя рабочими, «трое из которых во время моего прихода распивали водку». Несмотря на это, выяснилось, «что речь т. Сталина на съезде они все читали, но в кружках решений партсъезда систематически не прорабатывали из них двое»10.

Вообще, применительно к съезду и другим политическим вопросам фигура Сталина упоминалась часто и неоднозначно. Если упомянутые выше старые работницы «о т. Сталине ничего не знают» — «Управляет государством, что ли?»»11, то в общежитии кадровых работниц «Брянка» «на вопрос, кто такой т. Сталин, вышеупомянутая "развитая" сновальщица сказала: "Это как прежний царь". Другие не умели поправить этого ответа. Коммунистка Грибкова сказала, что Сталин — секретарь, а что за секретарь — не знала. Когда я — в качестве беседчицы в данном случае выступала вдова "железного Феликса" С.С. Дзержинская — разъясняла, что недопустимо сравнение вождя мирового пролетариата с царем, угнетателем трудящихся масс, заметила в глазах одной из старух испуг: как это я ос­меливаюсь так [нрзб.] царя! А одна заметила: "уж больно все тогда было дешево"»12.

Независимо от намерений беседчиков при разговорах о Сталине вставал вопрос о том, как было при Ленине и как стало сейчас.

Один из рабочих в 19 флигеле по фамилии Тараскин «по вопросу о генеральной линии партии... сказал: «Сталин очень серьезен, круто повернул: при Ленине было лучше, не голодали, все было, а сейчас вот пришел товарищ, а угостить нечем, пьем водку»13. В разговоре с беседчиком А. Кучкиным одна из работниц заявила: «При Ленине жилось лучше. Был бы жив Ленин — была бы жизнь легкая. Сталин взял очень круто. У нас на фабрике все говорят, что вся беда от Сталина. И правда, вся беда от него!». Как видим, рабочие еще не боялись открыто критиковать Сталина. Имэловский пропагандист бросился защищать линию генсека и попытался убедить слушателей, что если бы «мы строили социализм медленными темпами, то мировая буржуазия давно пошла бы войной на нас, разгромила бы Советскую власть» (кстати, откуда у ярого защитника Советской власти такая уверенность в ее поражении?), «тогда всех трудящихся зажали бы в такие тиски, каких никогда еще не испытывал рабочий и крестьянин, — на это последовал ответ:

"Не пугай: при Жиро [бывший владелец фабрики] и помещиках — хорошо зарабатывала!" (Сероухова)». Несколько выше беседчик сообщает, что она бывший кандидат партии, переведенная комиссией по чистке в сочувствующие. «Разорили крестьян — мрут с голоду, как мухи. Вот какой хлеб едят колхозники, горький, с глиной. На, попробуй! — Сероухова дает мне кусочек хлеба, похожий на жмыхи. Другая, высокая старуха, с рваным фартуком, сказала: "Вон колхозники Калужской губернии мрут с голоду, а власть им и не думает помогать!"»14.

Из вопроса о развитии страны в послереволюционный период — от Ленина к Сталину — неизбежно вытекали и размышления, сопоставления, как страна жила прежде, до революции, и как живет теперь. Пожилые люди нередко вспоминали о дореволюционном времени положительно. Пожилые работницы-пенсионерки, — речь идет о женском общежитии в 19 флигеле, — «считают свое положение рабочих и крестьян в СССР очень скверным, гораздо хуже, чем до революции. Говорят, что с каждым годом "все хуже и хуже". — "При хозяине мы хорошо зарабатывали и имели возможность класть сбережения в банк. Питались хорошо. В столовке коровьего масла было сколько угодно, а постное кувшинами стояло!" На вопрос были ли при хозяине пенсионерки из старых работниц, ответ — "Все старые работницы оставались на фабрике и в общежитии, питались со всеми рабочими и жили лучше, чем мы теперь. Хозяин никого не рассчитывал и заботился о рабочих. Дети хозяина работали наравне со всеми рабочими на фабрике"»15. Вообще о бывшем владельце фабрики отзывались хорошо: «Какой же это капиталист, наш Жиро? — Он работал больше нас и помогал нам» — «у меня теперь пенсия 27 руб., а при нем была 50 руб.» — «И хороший хозяин: найдет что-нибудь на полу, подберет, не то что наши мастера — только расхаживают»16.

Правда, по вопросу об участии пожилых людей были и несколько иные высказывания «Старая работница (42 года работает на этой ф[абри|ке) жалуется, что ее заработок в 70 рублей в месяц не хватает на то, чтобы наесться досыта, и она "не может побаловаться молочком". Однако в заключение говорит, что довольна Советской] властью, т[так] к[как] ее старость обеспечена, а раньше такие как она могли на старости надеяться только на детей, а теперь она сама себе хозяйка, потому что ей обеспечена пенсия»17 .

Даже такое очевидное завоевание революции, как широкие возможности учиться, оценивается неоднозначно. На вопрос беседчика пожилым работницам, одобрительно отзывавшимся о дореволюционной жизни, «почему же несмотря на прекрасные условия жизни при хозяине они все неграмотные, ответили: не хотели, а хозяин предлагал, были и школы. А теперь учатся, но какой толк. Вон у меня племянница окончила ВУЗ, а теперь в метрополитене работает. Да и вообще незачем так много народу учить, все равно они мало зарабатывают, да и рабочие без учения нужны»18.

Это пожилые, неграмотные люди, мировоззрение которых сложилось еще в дореволюционное время. Но вот бывшая комсомолка, т.е. человек молодой и грамотный, «о съезде знает, читала речь Сталина сколько раз, но ничего не поняла и не запомнила и вообще политграмота не дается. Учиться где-либо (кроме кружка физкультуры) считает делом слишком трудным и скучным... Говорит, что в книжках читала, что и прежде, т.е. в царском [нрзб.] рабочие имели возможность учиться, не только в Советской России»"19.

Говорили и о социальном неравенстве в Советском Союзе. Одна работница, по профессии сновальщица, «считает, что у нас есть новая буржуазия. Это люди, зарабатывающие по 500, 700 и больше рублей. Они держат прислугу, жены их не работают». Проводившая эту беседу С. Дзержинская с очевидным удивлением отмечает далее, что «молодая мотальщица (Слеп-кова), ударница, которая высказывалась в защиту колхозов», что было большой редкостью, если не сказать исключением в ходе этих бесед, т.е. человек вроде бы защищающий генеральную линию партии, «стоит однако за уравниловку и с возмущением поддерживая сновальщицу, говорила о том, что у нас новая буржуазия, что нет равенства, что техник или инженер, который работает меньше чем она, получает 300, 500 руб., а она 26 руб., и того, что ей нужно, она купить не может»20. Выдвигались не только жизненные, но и теоретические, если так можно выразиться, аргументы. В одной из бесед «был затронут вопрос о равенстве, причем одна из работниц оказалась сторонницей равенства, ссылаясь на речь Ленина в доме Союзов, которую она якобы слышала в 1918—1919 году»21. Слово «якобы» вставлено над строкой и явно вписано беседчиком из осторожности, как показатель его личной оценки ссылки на слова вождя.

Как видим, восприятие старой дореволюционной буржуазии в лице бывшего владельца фабрики, и «новой буржуазии» в лице высокооплачиваемых советских специалистов неодинаковое. И требование уравниловки определяется не столько самой разницей доходов и социального статуса — раньше разрыв мог быть больше — сколько очень низким уровнем зарплаты в Советском Союзе, не позволяющим удовлетворить элементарные человеческие потребности. Вот как описывает беседчик обстановку в одном из общежитий: «помещение грязное — особенно кухня — стены совсем черные. Есть плита, но нет дров (сообща купить не хотят) и готовят на примусах. Мешки с продовольствием (картошка) хранятся в помещении уборной. Горшки с едой стоят под умывальниками». И несмотря на все это

«к переселению в новое помещение относятся отрицательно. Боятся, что там будет еще теснее»22.

В отчетах фиксируются и высказывания рабочих, и впечатления беседчиков о тяжелых жилищных условиях, антисанитарии, скудном питании трудящихся. Много жалоб на невнимание администрации и общественных организаций к условиям труда и быта рабочих. «Бывают дни, — говорила ткачиха Лебедева, ударница, производственный стаж 28 лет, — когда не на что купить хлеб»23. Дети в этом году значительно хуже, чем в прошлом году, — отмечает беседчик, — дети голодают, (я провел у них... с 7 до 9 и за все это время дети — их было в комнате 6 — не получили ни куска хлеба, ни стакана чая)». И он вынужден признать, что «администрация (в особенности комендант) не уделяют внимания "мелочам", халатно относится к повседневным нуждам рабочих, которые можно устранить при имеющихся условиях (устройство кухни, очистка коридора, ремонт комнат, крыши и т.д.)»24.

А так как из таких накапливающихся трудностей-»мелочей» и состоит во многом повседневная жизнь, нетрудно понять одну из пенсионерок-работниц, которая «настойчиво требовала ответа «будет ли лучше жизнь и когда?»25. Стоит ли удивляться замечанию беседчика об одном из рабочих: «о нашем соцстроительстве, о наших достижениях, об улучшении материального положения трудящихся ничего не знает»26. Странно было бы, если бы знал, особенно об улучшении материального положения в условиях карточной системы, действовавшей в стране в это время, причем нормы выдачи продуктов — сами по себе совершенно недостаточные — постоянно снижались27.

Кадровая работница жаловалась беседчику Кучкину: «Жмут нас здесь: куб отобрали, оставили без кипятка, баню закрыли, прачечную — тоже, стираем вот около кровати. Плохо стало жить. Выжимают из нас пот и кровь, работать заставляют на трех станках и по шесть ночей подряд. Из сил выбились, ноги не носят, а питание плохое»2^. Резюмируя свои впечатления о беседе с 20 работницами, Кучкин пишет: «Общий вопль: директор, администрация, фабком и партком оторвались от масс, не посещают общежития, рабочих не слушают, о материально-бытовом положении не заботятся, о производственных недочетах, подчас мелочных — не болеют, бесед с рабочими на политтемы в общежитиях не ведут». Как будто эти беседы могли бы помочь улучшить ситуацию на фабрике! Гораздо более характерной «иллюстрацией отсутствия надлежащей заботы о бытовых условиях работниц является непролазная грязь во дворе, по которому ходят работницы. "Ноги ломаем здесь, головы расшибаем — жалуются работницы. — Хоть бы пригласили нас на субботник — сами бы всю грязь вычистили"»».

Весьма нелицеприятно отзываются участники бесед и о положении дел на производстве. В молодежном общежитии в отношении неполадок на производстве «указывали на плохое качество сырья, плохую ладку машин, плохую квалификацию подмастерского состава, отсутствие достаточного освещения в цехах»30. Так эти претензии выглядели в обобщенном изложении беседчика. Конкретные высказывания конкретных людей были резче и определеннее: «Осипов: у пас из 2000 станков — 400 стоят. Говорят, что нет сырья, а я этому не верю»31. В общежитии кадровых работниц беседа, начавшаяся с вопросов быта, «быстро перешла на вопросы производства...» Как на причину недостатков все ткачихи указывали на отсутствие вспомогательных частей челноков, ремней и т.п., а главное это плохая работа подмастерьев. «Новые мастера не умеют ладку станков. Нет хороших подмастерьев потому, что лишь только кто-нибудь окажет неплохие способности, его сейчас посылают учиться на техника или инженера. Ладить станки — это работа не для женщин — им слишком тяжело». Жаловались, что некоторые мастера «только расхаживают, боятся запачкать руки, не помогают, а подмастера не могут справиться». «Главная причина брака — неумелая работа подмастерьев»32. В другом общежитии «ткачиха из 18 бригады, ударница (на фабрике 3 года) ставит вопрос о невнимательной и плохой работе подмастеров. Жалуется на грубость и неряшливую работу подмастера Андриянова и Шуткова. Ставит вопрос о переводе п/мастеров на сдельщину и большей ответственности подмастеров за брак. То же подтверждает и другая ткачиха из 13 бригады»33. Обращает на себя внимание тот факт, что рабочие и работницы, говоря о недостатках в работе, ни разу не упоминают ни «вредителей», ни «вредительства». А ведь к тому времени партийная печать и пропаганда уже несколько лет трубили о «вредительстве» во всех отраслях промышленности, как основной причине трудностей, и если бы хоть кто-нибудь из агитируемых упомянул об этом, можно не сомневаться, что в отчет беседчика это попало бы обязательно. А так, обычные сложности — низкое качество и нехватка сырья, отсутствие запчастей, плохая работа подмастерьев — поммастеров в современной терминологии — и никаких явных и скрытых врагов.

С неполадками на производстве органично была связана еще одна тема разговоров и жалоб, очень характерная для тогдашнего идеологического климата — зажим самокритики. Правильнее было бы говорить о зажиме критики в адрес всякого рода начальства, ибо самокритику, т.е. раскрытие недостатков собственной деятельности человека не только не зажимали, но, наоборот, всячески приветствовали. Широкое развертывание критики в адрес конкретных людей и конкретных упущений в работе, отнюдь не переходящей при этом к обобщениям, которые квалифицировались уже как клевета на советскую власть и социалистический строй, по идее должна была не только помочь в исправлении недостатков, но являться своеобразным клапаном снижения социальной напряженности. Но начальство на местах критики в свой адрес даже по частным вопросам не любило и преследовало критиковавших.

Жалобы на это все время высказывались беседчикам. Работница Иванова с 25-летним стажем, ударница «жалуется на зажим самокритики, "если что скажешь, начинают коситься, вот и молчишь"». В той же беседе рабочий Рожков «заявил убеждение, что "если добиваться справедливости, то будут выживать с фабрики"»34. Иногда очень аккуратно (по мнению ткачихи Лебедевой за самокритику люди на фабрике подвергаются преследованиям, но «что это так устраивается, что не подкопаешься»35 , а иногда совсем грубо. «Привели пример одной работницы, выступившей с критикой строителей столовой и сказавшей: "вы не строите, а карманы только набиваете". За это, будто бы, она была выслана»36. На вопрос одного из беседчиков, «бывают ли они на собраниях и говорят ли там или в фабкоме, в парткоме о недостатках на фабрике, дружно заявили: "Самокритику у нас не любят. Скажешь что — тем или иным путем с фабрики выставят. Вон Манухина сказала — загнали в тюрьму, она и умерла там"»37. Поэтому не случайно неверие рабочих в официальную поддержку критики снизу. «Всех умиляет письмо работницы Рыбаковой, помещенное в газете "Легкая индустрия" от 23 марта, вскрывающее ряд неполадков (так!) на фабрике. Но все говорят: "Выживут ее — Рыбакову — теперь с фабрики!"»38. Резюмируя состояние дел с критикой, один из беседчиков приходит к грустному, но справедливому выводу: «Все жалуются на зажим самокритики, что парализует общественную активность рабочих и подрывает авторитет администрации и общественных] организаций, к которым они относятся с большим недоверием»39.

Острым и болезненно воспринимавшимся вопросом являлось положение в деревне в результате коллективизации. Об этом говорили и завербованные на стройку колхозники, и рабочие «Красной розы», сохранившие в той или иной степени связи с деревней. Кстати, эта связь очень интересовала и волновала беседчиков, поскольку, как указывал в своем отчете А. Кучкин, «питательной средой контрреволюционных настроений части работниц являются приезжающие в гости к работницам крестьяне из Калужского района и попы-агитаторы... а также те рабочие и работницы, которые имели свое хозяйство и или были раскулачены, или бежали на фабрику от раскулачивания, ликвидировав свое хозяйство»40 . Об этом же писала и С. Дзержинская: «У многих имеется связь с деревней (Калужская, Смоленская, в окрестностях Москвы) и самые отсталые и кулацкие настроения»41. Неудивительно, что об этих связях некоторые слушатели предпочитали не говорить. Так, пожилые ткачихи «по вопросам сел[ьского] хозяйства от беседы уклонялись и всячески старались скрыть свою связь с деревней. Но она у них, видимо, имеется. Судя по репликам о голоде, о плохом севе в прошлом году, о неправильном обложении — они питаются враждебной информацией»42. Но в основном о положении в деревне говорили достаточно смело и с болью, тем более, что связь тогдашнего тяжелого положения с продуктами питания с ситуацией в деревне, сложившейся в результате коллективизации, рабочим и работницам «Красной розы» была ясна. Ткачиха Лебедева заявила, что «5-летка рабочим ничего не дала, что раньше рабочим лучше жилось. На мой вопрос, когда раньше, она ответила, что до развертывания колхозного движения, что колхозы разорили деревню и что поэтому теперь такая дороговизна и недостаток продуктов»43. В женском общежитии в 19 флигеле «дружно выступают против колхозов: «до колхозов все было, и крестьяне были сыты и мы. А при колхозах все голодают, особенно крестьяне. Агрономы не знают с[ельского] х[озяйства] и дают неправильные советы, мужик лучше знает, как и где сеять. От агрономов только вред с[ельскому] х[озяйству]»44.

Ситуация в деревне вызывала «горячие выступления и споры», которые, по мнению беседчиков, порождались «кулацкими настроениями». «Раздавались голоса, что в колхозах всюду плохо, голод, люди пухнут, умирают. Что у крестьян все отнимают и им нечем сеять, что наезжают люди из города и берут весь хлеб, скот, мясо и т.д. "Теперь опять требуют мяса, а его нет, заставляют купить и отдать государству. — Нам платят жалование, а крестьянам ничего не дают, все отнимают"»4^. Как видим, метод выполнения плана закупок мяса, когда его заставляют покупать из разных источников, в том числе и у государства — а затем государству же сдавать в счет поставок, возник с началом коллективизации и сопровождал развитие социалистического сельского хозяйства практически до его конца (вспомним хотя бы историю с первым секретарем Рязанского обкома КПСС Ларионовым).

Когда же беседчик выдвинул порцию дежурных аргументов о необходимости борьбы с расхитителями общественного добра, о важности очищения колхозов от пробравшихся в них чуждых элементов, то встретил «опять горячие возражения». «"В деревне, — ответили ему, — никаких кулаков нет и не было. Какой это кулак: у него 2 лошади, 3 коровы, несколько телят, но он работает с раннего утра и до ночи, не расхаживает..." Или: "Я сама нанималась у одного — нечем было [нрзб.], сама просилась, он не виноват, он спас меня от голода, помог, какой это кулак". Или: "Он не кулак, чем он виноват: подсобил хлебцем, когда есть было нечего"»45.

«Одна из присутствующих жаловалась, что "в колхозе старикам и детям ничего не дают, нетрудоспособным не помогают". Другая жаловалась, что в деревне "растут неграмотные, школа за 8 верст, обуви нет (школа 7-летка в быв[шей] Смоленской губ[ернии])". Третья: "Мясо не нужно в город возить, а оставить крестьянину". Одна из работниц (сновальщица) рассказала, что в знакомом ей колхозе выявили, что председатель воровал и распродавал колхозное добро. Это произвело впечатление на тех, кто утверждал, что в деревне несунов нет, что вся беда в том, что городские все отнимают у крестьян»47. Это все высказывания людей зрелого возраста, видимо, не понаслышке знакомых с положением в деревне.

На одной из бесед присутствовал колхозник с женой, видимо гость. И вот «во время рассказал о кризисе в селъск[ом] хоз(яйстве) в капиталистических странах, — колхозник заявляет, что у них в Ржевском районе Зап[адной] области крестьяне едят хлеб с мякиной и на посев зерна нет, так как все взято»48. Испортил, в общем, впечатление от повествования бе-седчика о страданиях крестьян и мелких фермеров в странах капитала.

Но это, повторим, все люди, вероятно помнившие дореволюционную крестьянскую жизнь и имевшие возможность сравнить ее с нынешнею. А вот молодая женщина, комсомолка, дала более нюансированную — а может и более осторожную — оценку ситуации. «Рассказывая о колхозе, в котором состоят ее родители, говорила о многих беспорядках при организации колхоза — с[ельско]хоз[яйственный] инвентарь, отобранный у кулаков, не весь был сдан колхозу, часть была продана. Были злоупотребления, городские виноваты, что ряд колхозов плохо вели своей хозяйство — вместо того, чтобы разъяснить, крестьян просто загоняли. Вот в колхозах, которые организовались несколько позднее, уже сделано было иначе — крестьян [нрзб.] им разъясняли и дело у них сразу пошло...»49 Подобное рассуждение вполне укладывалось в официальную схему правильного, большого дела, в ходе осуществления которого допускались отдельные ошибки, поправленные партией.

Одной из излюбленных тем советской пропаганды в это время и внутри страны, и вне ее оставалась угроза империалистической войны против Советского Союза, в реальности начала 30-х годов еще не очень вероятной, но позволявшей культивировать синдром «осажденной крепости», весьма удобный с точки зрения внутриполитических соображений. Причем настойчиво подчеркивалась именно неизбежность войны с капиталистическими государствами. Когда во время беседы в мужском общежитии «Красной розы» рабочий Пухов «заявил, что теперь "войны не будет", а беседчик Корнеев «стал разъяснять ему неправильность такого "мнения", сказав — вполне в духе официальных пропагандистских клише — что война против Советского Союза вызовет гражданскую войну в тылу у противника», то другой рабочий Тараскин «сказал у нас тыл тоже ненадежен", "но колхозников надеяться особенно нельзя", "на собраниях они не говорят, а на душе у них не то"»50 . В пределах этих двух точек зрения, в общем, и разместились высказывания опрошенных по этому вопросу.

Присутствовал обычный, можно сказать, нормальный страх перед войной. «Очень боятся войны. Много народу погибнет, фабрики многие закроются, хлеба будут давать меньше»^. Звучало также естественное желание защитить свою страну от нападения. «О международном положении знают весьма мало. Боятся войны, но знают, что наша политика — политика мира и понимают, что надо защищаться, если на нас нападут. (Одна лишь сказала: «Я никуда не пойду, буду сидеть дома»)»52. В другом общежитии «когда беседа коснулась опасности войны, все 8 человек присутствуюших проявили большую заинтересованность этим вопросом и спрашивали, почему мы позволяем арестовывать наших граждан на К.В.Ж.Д. и почему не гоним оттуда японцев»53. (В памяти людей еще были свежи имевшие место в 1933 г. провокации японцев в отношении персонала Китайско-Восточной железной дороги в Маньчжурии, связанные с арестом шести руководящих работников дороги.)

Оказавшейся тогда возможной войне с Японией было высказано и другое мнение: «А ты думаешь, — сообщает беседчик Кучкин, — вопросительно обратилась одна высокая, худая старуха, с рваным фартуком ко мне, — крестьяне пойдут воевать, если на нас пойдет Японец? Ни за что! Ведь что ни дальше, то житье хуже. Крестьян разорили. Нам, рабочим, при Жиро (быв[ший[ владелец фабрики) жилось куда лучше, чем теперь»54. Так что сомнения имели место не только в отношении тыла армий капиталистических стран, но и в отношении советского тыла. Высказана была и такая мысль: «А как будем в случае войны кормить красноармейцев, если нет мяса?»55 Иначе говоря, прочность советского тыла вызывала опасения и в идеологическом плане, и в экономическом.

Весьма показательны и свидетельствуют о менталитете советских людей — правда иной социальной группы — не только ответы на вопросы беседчиков, но и вопросы и соображения самих беседчиков, в частности, о причинах т.н. «вредных настроений». Наиболее четко их сформулировал А. Кучкин: «Характеристика этих настроений большинства присутствовав­ших работниц такова: настроения кулацкие, троцкистские, контрреволюционные, перемешанные с настроениями революционными, с выявлением хозяйской боли за свое производство, за те или иные неполадки на фабрике»56. Практически все беседчики характеризуют настроения своих, так сказать, подопечных как «отсталые».

Предположим, что за счет отсталости можно было бы отнести высказанные в одной из бесед мысли по еврейскому вопросу: «Что и говорить, — начала свою речь стоявшая сзади Сероухова... — плохо жить стало. А все потому, что везде — евреи. Работать они ленивы: на заводах и фабриках их нет. Торгуют да управляют. Из санатория одна наша приехала и говорит: "Русских там нет, все евреи". Евреи говорят: "Вы нас жали при царе, теперь мы вас в бараний рог согнем". Сама слышала спор об этом коммуниста с жидом в трамвае». «Их вот (евреев) посылают в санатории, а нас нет», — вставила старушка-работница вся в черном, похожая на монахиню.

«У евреев — свои закрытые распределители (Сероухова)»57'. Обращает на себя внимание тот факт, что главное действующее лицо в этом разговоре, Сероухова, как указывалось выше, бывший кандидат партии, переведенная комиссией по чистке в сочувствующие, а вовсе не темная крестьянка. Разумеется, к «передовым» эти взгляды не отнесешь, но, как хорошо показал Г.В. Костырченко, кроме «остаточного влияния дореволюционной черносотенной пропаганды» «рядовой обыватель, проклинавший в 20-е годы евреев, часто имел в виду не столько саму эту национальность, сколько отождествляемую с нею ненавистную ему советскую власть»58.

Но если рабочие «Красной розы», критикуя недостатки, проявляют «хозяйскую боль за производство», то как можно называть их настроения кулацкими, троцкистскими, контрреволюционными, когда их критика выходит за рамки собственной фабрики и касается других сторон жизни советского общества, в частности, положения в деревне. А если их взгляды действительно являются троцкистскими и контрреволюционными, то как можно говорить о революционности их настроений, о хозяйской боли и т.д. Впрочем, в сознании советских людей в эти годы уживались и не такие антиномии.

Партийная организация ИМЭЛ была по тем временам достаточно большой и сама по себе, и в отношении ко всему коллективу института, и поэтому могла выделять беседчиков — членов партии и для работы во вне, и для агитационной работы внутри института: с работниками административно-хозяйственной части, комсомольцами и даже «с немецкими товарищами»59, т.е. сотрудниками ИМЭЛ — членами братских партий. Более того, беседчиков прикрепляли и к отдельным сотрудникам АХЧ, рассматривая «работу прикрепленных» как «очень важную партийную работу»60. В декабре 1936 г. на парткоме ИМЭЛ стоял вопрос «О разъяснении доклада т. Сталина [о проекте Конституции] в сменных звеньях АХО [Административно-хозяйственного Отдела] (сообщение беседчиков)». Беседчица Е. Попова, прикрепленная к комсомольцам, работающим в здании бывшего Ин­ститута Ленина, рассказала, что «отдельные товарищи обращаются по докладу тов. Сталина с такими вопросами: 1. Почему не пишет про плохие колхозы? 2. Верно ли, что крестьяне режут последний скот и едут в город продавать мясо? На все эти вопросы надо будет дать исчерпывающий ответ с тем, чтобы товарищи поняли, откуда исходят такие вредные разговоры...»61 Как видим, «вредные разговоры» опять касаются проблем сельского хозяйства и к тому же беседчик не смогла — или поостереглась — дать правильные ответы.

Наиболее интересным моментом этого заседания являлся отчет беседчика Андрианова об индивидуальной работе с 60-летним имэловским истопником Умеренковым. Окончательный вариант протокола заседания парткома очень краток и потому малоинформативен. К счастью, сохранились первичный протокол, написанный карандашом, и промежуточный, написанный чернилами. При их сопоставлении видно, как к окончательному тексту, экземпляр которого должен был идти в райком партии, выхолащивалось конкретное содержание. Характеризуя Умеренкова, беседчик говорит, что он «живет старыми мыслями. Раньше (до революции) работал в шахтах и зарабатывал 150 руб. Жил якобы (слово «якобы» вставлено в текст сверху, т.е. потом) очень хорошо. В старой армии ему тоже было хорошо. О Красной армии Умеренков отзывается, что это — мол та же армия, что и раньше... говорит, что он от революции пострадал. Причем ответа точно не дал»62. В первичной карандашной записи далее следует: «(деньги пропали)» 63. Иначе говоря, пропали сбережения, которые он мог откладывать из своей зарплаты. Практически Умеренков говорит о прежней жизни примерно так же, как и пожилые работницы с «Красной розы» говорили 2 года назад.

«Двоюр[од]ные братья Умеренкова раскулачены были в деревне. В ИМЭЛ он работает 9 лет, причем он говорит, что при Рязанове жить было неплохо. Рязанов дисциплинированный. Последний [Рязанов] часто посещал кочегарку.

Рязанова, по данным Умеренкова, он встречал совсем недавно в Москве на одной из улиц, и любезно раскланялись и немного говорил с ним»64. Надо было быть человеком незаурядной смелости, чтобы в это время, когда Рязанов считался контрреволюционером и врагом народа, положительно отзываться о нем. Что касается встречи с Рязановым, то она могла произойти в августе 1936 г., когда находившемуся в ссылке в Саратове Рязанову удалось ненадолго вырваться в Москву65.

«В нашей беседе, — продолжает свой отчет Андрианов, — встал вопрос о колхозах. По словам Умеренкова, колхозники живут плохо. Приведенные (Андриановым) факты о многих зажиточных колхозах по данным из газеты "Правда" он не отрицает. Вместе с тем доказывает, что газеты умышленно не пишут о наших недостатках»66.

Не менее критично бывший шахтер отнесся и к стахановскому движению — этой очередной «потемкинской деревне», широко насаждаемой и столь же широко тогда рекламируемой. Целью движения, начавшегося в угледобывающей промышленности, был резкий подъем производительности труда — в разы и даже десятки раз — чего якобы удавалось достичь передовикам в разных отраслях производства. В этой связи понятна реакция бывшего шахтера, а ныне истопника Умеренкова. «Истопник Умеренков в стахановское движение не верит. Доказывает это тем, что таких норм достигнуть нельзя, ссылаясь на то, что он сам был шахтером и знает это»67.

Можно таким образом, констатировать, что даже в конце 1936 г. в ИМЭЛ еще можно было услышать суждения, весьма отличающиеся от официальной точки зрения, и находились люди, не боявшиеся их высказывать. Но затем, если судить по материалам парткома, положение стало иным. 27 августа 1938 г. там было заслушано сообщение т. Абрамова о его беседах в кружке. «Кружок состоит из 8 человек (уборщицы). Почти весь состав малограмотный. Занимается 2 раза в пятидневку... Их очень интересует международное положение. Настроение у кружковцев хорошее, бодрое»68. Более или менее понятно, почему слушательниц интересует международное положение: так спокойнее и для них, и для руководителя кружка, ведь дела внутренние — более опасный сюжет. Слова о хорошем и добром настроении кружковцев могут свидетельствовать как об осторожности малограмотных, но многоопытных в практике советской жизни уборщиц, так и о стремлении пропагандиста показать начальству свою хорошую работу. И все же при всей мажорности отчета Абрамова, ему предложено парткомом вести дневник занятий — мало ли что на них может быть сказано.

В сентябре 1939 г., когда после начала Второй мировой войны снабжение населения ухудшилось, а очереди за продуктами увеличились, партбюро Центрального партактива обсуждало вопрос о работе агитаторов на избирательном участке. Один из них сообщил следующее: «Настроения и посещаемость хорошие. Беседы проводили 1 раз в шестидневку; во время последних очередей среди обслуживаемого населения панических настроений не было; одна женщина помогла разоблачению спекулянта в очереди...»69 Так что все в порядке, и даже разоблачен один спекулянт. И тем не менее в постановлении партбюро подчеркивается необходимость уделять больше времени и внимания «выявлению вызывающих недовольство вопросов работы Советского органа (так!) по обслуживанию трудящегося населения — торговля, лечебная помощь, школы, транспорт и др. бытовые нужды»70. Несомненно, хронические пороки организации быта советских людей вызывали их постоянное недовольство. Но складывается впечатление, что за этим вниманием к сугубо конкретным недостаткам кроется еще и стремление — быть может, не всегда осознанное — канализировать до определенной степени это недовольство, направив его на частности, пусть и важные, и на низший слой начальства.

Похожую картину рисует и отчет о работе агитаторов из аспирантуры ИМЭЛ по выборам в Верховный Совет РСФСР, прошедшим 10 февраля 1947 г. «К 12 часам 10/11-47 г. почти все проголосовали... Настроения в основном были здоровые, но были претензии на работников местных советов, которые никак не реагировали на просьбы и заявления трудящихся, связанные главным образом с жилищным вопросом»71. «Неизвестно ни одного случая враждебного или неприязненного отношения избирателей к нашему кандидату. На беседах агитаторам задавали очень часто вопросы о продовольственном положении в стране, о путях преодоления трудностей, возникших в снабжении населения продовольствием»72. Это вполне понятно, если учесть, что в стране после страшной засухи 1946 г. резко обострилась в условиях послевоенной разрухи ситуация с обеспечением людей продуктами питания.

«Избиратели дома № 14 [по Б. Афанасьевскому переулку!, — гласит далее отчет, — крепко сердятся на местную советскую власть (райисполком) за то, что она держит в жилищном хозяйстве неспособных работников, жуликов и взяточников, которые пекутся лишь о собственном благополучии, а об удовлетворении населения не заботятся совершенно. Это недовольство имеет под собой реальную почву, так как дом № 14, большой, пятиэтажный, в котором живет до 1000 человек, приведен за время войны в негодность, а домоуправление не беспокоится о его ремонте»73. Предлагается поставить вопрос о ремонте дома перед райкомом партии, Моссоветом и Московским комитетом партии.

Здесь проявляется типично советская модель восприятия и поведения, пережившая впрочем и советскую власть. Люди винят — и за дело — местную власть (в данном случае плохих управдомов и нерадивых бюрократов из райисполкома) и уповают лишь на вмешательство более высокого начальства, которое непременно все исправит. И совершенно органичен в этой связи оптимистический вывод имэловских агитаторов: «Если бы не запущенное состояние дома и недовольство населения в связи с этим местными советскими органами, то нам, агитаторам, работать было бы значительно легче, ибо все избиратели настроены положительно по отношению ко всем мероприятиям, проводимым советским правительством, и встретили день выборов в Верховный Совет РСФСР подлинно как день всенародного торжества. К этому дню они готовились, и... дружно явились на участок и отдали свои голоса за кандидатов народного блока»74.

Все так. Но благостную картину настроений избирателей несколько портит один факт, приводимый в отчете. «Избиратели т.т. Кузнецова З.П., Касвинцева Н.П., Журавлева А.П., выезжающие летом в деревню, часто возмущались бесхозяйственностью местных работников и неспособностью их организовать работу в колхозах, в результате чего урожай или расхищается, или остается в поле неубранным. Рассказывали, что их земляки, колхозники Рязанской области, сейчас почти что голодают, так как хлеба на трудодни второй год не получают, картофеля тоже мало, а мука на рынке стоит 1000—1200 руб. пуд. В связи урожая (так!) в этом году спрашивают, прочему никто не закрывает мелкие и средние предприятия, не имеющие особого значения в народном хозяйстве, а также и маловажные советские учреждения с тем, чтобы коллективы их послать в деревню на помощь колхозам в уборке урожая.

Спрашивали также, почему раньше, когда и пахали-то сохой, хлеба и другого продовольствия было много, а сейчас хоть трактора работают, а есть нечего. Высказывали точку зрения, что колхозникам трактора не нужны, так как за их работу МТС в порядке натуроплаты забирает в колхозе значительную часть урожая.

По всем этим вопросам агитаторы дали избирателям ответы»75.

Обращает на себя внимание то, что все приведенные до этого высказывания избирателей были анонимны, а фамилии и даже номер квартиры приводятся только в случае высказываний о селе, и это, видимо, не-случайно — зафиксированы люди, настроения которых отнюдь не могли быть признаны здоровыми. Важно также, что, как и в 30-е годы, самые серьезные критические оценки политики партии и правительства идут из деревни, касаются проблем деревни и через людей, так или иначе связанных с ней.

Приведенные выше высказывания избирателей взяты из внутреннего документа цеховой парторганизации аспирантуры ИМЭЛ, сохранившегося в рукописном виде и в единственном экземпляре. Когда же дело заходило о документах, направлявшихся в райком партии, там все выглядело по-иному.

В официальном отчете партбюро ИМЭЛ о работе парторганизации Института по выборам в местные советы, составленном в 1948 т., говорилось, в частности, о реакции избирателей на постановление Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары» (декабрь 1947 г.): «Изби­ратели встретили это постановление с большим энтузиазмом. Так, группа избирателей дома 15/25 по Сивцеву-Вражку пер. пишет: "Горячо приветствуем постановление партии и правительства о проведении денежной реформы и отмене карточной системы.

Это реальное улучшение нашей жизни!

Это Сталинская забота о советских людях!"

На собрании, посвященном встрече избирателей с т. Родионовым [кандидатом в депутаты] выступила 70-лет[няя] избирательница — тов. Викто-ская. Ее выступление очень интересно.

"Все мы еще раз согреты заботой партии и правительства и лично товарища Сталина. На душе стало радостно, настроение у всех поднялось. Я лично глубоко уверена, что жизнь будет все прекраснее, все лучше и лучше. И я, выражая настроение всех людей своего возраста, говорю, что хочется жить и жить"»76. Излишне говорить об авторстве этих проникновенных благодарностей.

Деятельность агитаторов в числе многих других институций советского общества, как уже говорилось ранее, должна была осуществлять кроме основной, пропагандистской, функции еще и обратную связь между политикой руководства страны и реакцией населения на нее. Однако в отношении эффективности ее функционирования следует сделать некоторые оговорки. Во-первых, люди чем далее, тем более осторожно относились к тому, что говорили агитаторам или о чем спрашивали их. Это понятно, учитывая развитие/ ситуации в стране, особенно в 30-е годы. О бытовых нуждах — да, пожалуйста, тем более, что в советских условиях острых проблем здесь хватало. В отношении политических проблем спрашивали гораздо более осторожно. Это была зона риска.

Во-вторых, агитаторы в своих отчетах несомненно — и опять-таки, чем дальше, тем больше — фильтровали претензии людей, поскольку и они — хотя, конечно, не только они — отвечали за идеологическую работу среди подведомственного им населения, которая во многом оценивалась вербаль-но, по высказываниям людей. Поэтому наверх, даже на уровень парткома, а тем более райкома партии сообщались далеко не все критические замечания, поскольку начальство очень остро реагировало на них, нередко возлагая вину на самих агитаторов. Так, например, осенью 1947 г. бюро Киевского райкома партии не утвердило решение парторганизации ИМЭЛ о приеме в кандидаты партии агитатора Авдейчик, которая «на бюро райкома сказала: избиратели рады от агитаторов избавиться»77.

И все же, с учетом сказанного, отчеты агитаторов дают возможность — наряду и в сопоставлении с другими источниками — составить если и не полное, то достаточно достоверное представление о некоторых сторонах ментальности советских людей эпохи социализма. Подобные документы могли сохраниться как в архивных фондах крупных парторганизаций, например, того же комбината «Красная роза», так и в фондах отделов агитации и пропаганды райкомов и горкомов партии, особенно за довоенные годы.

Научное исследование происходящих в обществе процессов обычно предполагает наличие временного лага между их возникновением и началом анализа. Это помогает установить определенные закономерности их становления и развития. Но в то же время, этот разрыв во времени сужает возможности выявления непосредственной реакции участников событий на сами процессы. Особенно это касается истории Советского Союза. Ведь вести дневники, высказываться откровенно в личной переписке было небезопасно, а иногда и смертельно опасно, и подобных источников сохранилось очень мало, тем более, что их специально никто и не собирал, если не считать соответствующих органов.

В сохранившихся документах эта реакция отражалась недостаточно, а главное — она была опосредована и искажена в официальном духе, как сознательно, так и неосознанно — под влиянием пропаганды, господствующего менталитета, опасений подвергнуться преследованиям или же из инстинктивного нежелания выбиться из общей линии, стремления говорить «как положено» в данной ситуации. Когда мы знакомимся в официальных документах и в прессе с высказываниями простых советских людей, пусть даже действительно произнесенными, то в них отражается «правильная», «нужная» в тот момент господствующая точка зрения, но далеко не всегда действительные мысли рядового человека.

Механизм этой, если так можно выразиться, официализации дискурса хорошо показал писатель А. Яшин в рассказе «Рычаги», опубликованном еще в 1956 г. Там речь шла о крестьянах, членах партии, собравшихся в правлении колхоза в ожидании начала партийного собрания и ведущих неторопливую и обстоятельную беседу о местных делах. Они разумно и весьма критично судят о них, но как только собрание было открыто, «все земное, естественное исчезло, действие перенеслось в другой мир, в обстановку сложную и не совсем привычную и понятную для этих простых, сердечных людей»78. И те же самые люди, о тех же самых делах заговорили суконным языком газетных передовиц, а главное — совсем не в том духе, что несколько минут назад. А когда собрание закончилось, на улице «возобно­вился разговор о жизни, о быте, о работе — тот самый, который шел до собрания... И снова это были чистые, сердечные, прямые люди. Люди, а не рычаги»79.

Вот почему столь важной является любая возможность выявить непосредственные оценки ситуации со стороны участников событий, услышать их живые, по возможности неискаженные голоса. Надо искать и находить самые разные источники, в которых прорывалось наружу то, что Пушкин называл мнением народным. Одним из таких источников могут послужить отчеты партийных агитаторов и пропагандистов в вышестоящие инстанции об успехах и недостатках своей работы.

1 См., например, обсуждение вопроса о беседчиках на заседании парткома ИМЭЛ от 7 марта 1936 г. и оглашенную там информацию о решении Киевского райкома по этому вопросу (ЦАОДМ. Ф. 212. Ол. 1. Ед, хр. 24. Л. 378).

2 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 62-б5об.

3 Там же. Л. 62.

4 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 62—63.

5 См.: Правда. 1934. 27 сентября.

6 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 65-65об

7 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. I. Ед. хр. 21. Л. 64.

8 Там же. Л. 85.

9 Там же. Л. 72.

10 Там же. Л. 76.

11 Там же. Л. 72.

12 Там же. Л. 80об.

13 Там же. Л. 76о6.

14 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. !

15 Там же. Л. 89.

16 Там же. Л. 81.

17 Там же. Л. 78.

18 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 89об.

19 Там же. Л. 74об.

20 Там же. Л. 82.

21 Там же. Л. 72об.

22 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 83-83об.

23 Там же. Л. 71.

24 Там же. Л. 70.

25 Там же. Л. 72.

26 Там же. Л. 71—71об.

См.: Осокина ЕЛ. Иерархия потребления. О жизни людей в уеловиях сталинского снабжения. 1928—1935. М., 1993. С. 17—28.

28 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 85об.

29 Там же. Л. 87.

30 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 75.

31 Там же. Л. 76о6.

32 Там же. Л. 80-80об.

33 Там же. Л. 89.

34 ЦАОДМ. ф. 212. On. 1. Ед. хр. 21. Л. с

35 Там же. Л. 71об.

36 Там же. Л. 72об.

37 Там же. Л. 85о6.

38 Там же. Л. 86об.

39 Там же. Л. 70.

40 Там же. Л. 87.

41 Там же. Л. 80а.

42 Там же. Л. 72о6.

43 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 71об.

44 Там же. Л. 89.

45 Там же. Л. 80a, 80o6.

46 Там же. Л. 80об.

47 Там же. Л. 81—81об.

48 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. I. Ед. хр. 21. Л. 77.

49 Там же. Л. 75.

50 Там же. Л. 76.

51 Там же. Л. 72.

52 Там же. Л. 82-82об.

53 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 78.

54 Там же, Л. 85—85о6.

55 Там же. Л. 82.

56 Там же. Л. 85.

57 Там же. Л. 85об.-86.

58 Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина. М., 2001. С. 105.

59 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 37S.

60 Там же. Ед. хр. 26. Л. 257.

61 Там же. Л. 256.

62 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. I. Ед. хр. 26. Л. 270.

63 Там же. Л. 260.

64 Там же. Л. 270об.

65 См.: Рокитянский Я. Мюллер Р. Красный диссидент. М., 1996. С. 137.

66 ЦАОДМ. Ф. 212. On. 1. Ед. хр. 26. Л. 270об.

67 Там же. Ед. хр. 2. Л. 270о6.

68 Там же. Ед. хр. 49. Л. 103.

69 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 9.

70 Там же. Л. 10.

71 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 2. Ед. хр. 57. Л. 2.

72 Там же. Л. 15.

73 Там же. Л. 15об.

74 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 2. Ед. хр. 57. Л. 16.

75 Там же. Л. 15-15об.

76 ЦАОДМ. Ф. 212. Оп. 2. Ед. хр. 63. Л. 80—81.

77 Там же. Ед. хр. 44. Л. 44.

78 Яшин А. Земляки. М., 1989. С. 310.

79 Там же. С. 313.

 

-----------------------------------

Прогресс в компьютерных технологиях идет семимильными шагами.Чтобы быть всегда в тренде, рекомендуем вам осуществлять рендеринг изображений в рендер-ферме Rebus, которая  увеличит скорость Вашей визуализации за счет производительности массивов. Серверы рендер-фермы  Rebus обрабатывают как статические изображения, так и 3D-анимацию с огромной скоростью и отменным качеством. На сайте фермы рендеринга http://www.rebusfarm.ru вы можете прочитать подробнее о ее возможностях.

 

Поделитесь статьей с друзьями

Наши проекты

Светское государство. Ответы на вопросы
urokiatheisma
denga  
Яндекс.Метрика Индекс цитирования