Ученые и Французская революция


А. В. Чудинов

Многие из тех острых проблем, с которыми человечество вплотную столкнулось только в XX веке, впервые были поставлены Великой французской революцией. Каково влияние революции на развитие научного познания? Какой должна быть роль ученого в процессе общественных преобразований? Как соотносятся научное мышление и революционная идеология? В поиске ответов на эти вопросы обратимся к судьбам тех выдающихся ученых, чья жизнь, а для некоторых и смерть были связаны с революцией во Франции.

1791. Марат: «Академии — общество людей суетных и посредственных»

Восемнадцатое столетие вошло в историю как эпоха Просвещения. Блистательная когорта философов и писателей своими бессмертными творениями принесла ему славу «века Разума», Особенно яркое созвездие талантов сияло в те годы во Франции. Вольтер, в Монтескье, Руссо и Мабли, Дидро и Даламбер, Гольбах и Гельвеций, Тюрго и Рейналь — творчество каждого из них было бесценным вкладом в сокровищницу человеческой мысли. Философия и политика, политэкономия и этика, право и литература, педагогика и история были подняты французскими просветителями на новый, высочайший уровень.

Однако век Просвещения — это не только век философии. Труды французских математиков, химиков, физиков, астрономов привели к глубочайшему перевороту во всех сферах научных знаний. Трудно припомнить, чтобы в какой-либо другой стране одновременно работало столько выдающихся ученых. Великий Лаплас уже тогда (а было ему лишь 40 лет) завоевал широчайшую известность своими фундаментальными исследованиями по математике, механике, астрономии, физике. Разработка новых методов (некоторые из них применяются до сих пор и носят его имя) интегрирования уравнении в частных производных, развитие теории потенциала, открытие шаровых функций, доказательство устойчивости Солнечной системы, изучение скрытой теплоты плавления тел и т. д. — перечисление всех совершенных Лапласом открытий заняло бы здесь слишком много места.

Другое светило науки — Жозеф Луи Лагранж, уроженец Италии, в 1787 г. переехал во Францию, уже обладая репутацией одного из величайших ученых мира благодаря своим трудам по вариационному исчислению, алгебре и теории чисел, исследованиям в астрономии. Сразу же после приезда в Париж Лагранж опубликовал подлинный шедевр научной мысли — «Аналитическую механику». В просвещенных кругах Европы авторитет его не только как ученого, но и как человека был чрезвычайно высок. Гете писал: «Математик совершенен лишь постольку, поскольку он является совершенным человеком, поскольку он ощущает в себе прекрасное, присущее истине; только тогда его творчество становится основательным, проницательным, дальнозорким, чистым, ясным, одухотворенным, действительно изящным. Все это требуется, чтобы уподобиться Лагранжу».

Гаспар Монж, «отец» начертательной геометрии, был знаменит также трудами по вариационному исчислению, успешными опытами в металлургии и воздухоплавании, обширными исследованиями механики твердого тела и теории поверхностей («Этот пострел, -- сказал как-то Лагранж, — со своим происхождением поверхностей идет к бессмертию») .

Кроме этих ярчайших звезд первой величины, были во Франции XVIII в. и другие замечательные математики, физики, астрономы. Один из них — маркиз Кондорсе, завоевавший славу не мечом на поле брани, как его родовитые предки, а научными трудами по интегральному исчислению, теории вероятностей и механике движения комет. Он также написал ряд серьезных работ по философии и политэкономии, около десятка исторических биографий, в том числе лучшие тогда жизнеописаиия своих друзей -- выдающихся просветителей Вольтера и Тюрго. Жан Шарль Борда, морской офицер, провел ценные изыскания по геодезии и баллистике. В гидравлике он доказал получившую его имя теорему об ударе струи жидкости или газа.

Жан Сильвен Байи создал удивительный памятник науки и культуры — многотомную «Историю астрономии», пользовавшуюся у современников большим успехом. Вольтер, например, так с присущим ему остроумием выразил свое восхищение автору: «Я премного благодарен вам за то, что, получив в один день вашу книгу и толстый медицинский трактат, я, не раскрывая последнего, прочитал почти всю вашу историю, и здоровье мое поправилось».

В XVIII в. химия переживала подлинную научную революцию, связанную с именем великого Лавуазье. Его открытия, сделанные во многом благодаря широкому применению количественных методов, превратили химию в науку точных чисел и послужили фундаментом для обоснования стехиометрических законов, которые установили количественные соотношения между массами веществ, вступающих в химические реакции. В результате проводившихся им вместе с Лапласом экспериментов возникла новая отрасль науки — термохимия. Однако особенно громкую известность получили его исследования, объясняющие природу горения. Лавуазье опроверг господствовавшую теорию флогистона, доказав, что в основе горения лежит процесс окисления. Крупнейшие ученые Франции (Монж, Лаплас и другие) поддержали его в полемике со сторонниками идеи флогистона. Важную роль в этой очень острой борьбе (в Берлине, например, портрет Лавуазье был публично сожжен) играли французские химики А. Ф. Фуркруа, Л, Б. Гитон де Морво, К. Л. Бертолле. Они пропагандировали и популяризировали взгляды Лавуазье, вместе с ним создали новую рациональную химическую номенклатуру, основные принципы которой сохраняются и сейчас.

Поразительные успехи французской науки в XVIII в. были в значительной степени обусловлены тем, как относились к ней тогда в обществе. Наука была в моде, а ее служители пользовались высочайшим уважением. Лекции ученых в Лицее на улице Валуа посещал весь цвет Парижа. В зале, переполненном аристократами, Кондорсе читал математику, Монж физику, Фуркруа — химию. Н. М. Карамзин писал о Франции: «Слава Лавуаэьерова пристрастила многих здешних дам к химии так, что красавицы любили изъяснять нежные движения сердец своих химическими операциями». Королевская академия наук, объединявшая в своих стенах самых выдающихся ученых (ее директором был Лавуазье, секретарем -- Кондорсе), была поистине национальной гордостью страны. Представители высшей знати почитали за честь присутствовать на проводившихся там время от времени публичных демонстрациях опытов. Государство довольно щедро субсидировало исследования и обеспечивало ведущим ученым весьма солидный доход. Помимо пенсий за академические звания, они получали плату за преподавание в тех или иных учебных заведениях. Некоторые из них занимали и государственные посты. Так, Лавуазье был генеральным откупщиком. Другие, как, например, Монж, обладали собственными промышленными предприятиями.

Одним словом, при Старом порядке лучшие ученые Франции имели практически все: славу, достаток, возможность проводить исследования. Почему же в годы революции они оказались на ее стороне? Дело в том, что большинство просвещенных людей Франции второй половины XVIII в. были убеждены в близости и необходимости глубоких перемен, связанных с «прогрессом разума». Какие конкретно перемены нужны - тут единства мнений не было, но очень многие верили, что успехи Просвещения открывают путь к самому лучшему, самому совершенному устройству общества. Именно как приближение к нему ученые восприняли первые революционные события 1789 года. Ни один из наиболее значительных представителей науки не эмигрировал, напротив, многие из них сочли своим долгом по мере сил и возможностей поддержать революцию.

Астроном Байи и математик Дионис де Сежур в апреле 1789 г. стали депутатами Генеральных штатов — высшего сословно-представительного учреждения, где проявили себя активными сторонниками преобразований. Байи был вскоре избран председателем палаты третьего сословия, восставшего против привилегий дворянства и духовенства* . Как раз тогда, когда он находился на этом посту, произошли такие знаменательные события, как провозглашение Генеральных штатов Национальным собранием и клятва в Зале для игры в мяч. После восстания 14 июля 1789 г. Байи занял пост мэра Парижа и приложил немало усилий для организации бесперебойного снабжения столицы хлебом. В муниципалитете заседали также Кондорсе, Лавуазье, астроном Кассини, математик Кузен. В списке членов патриотического «Общества 1789 года» наряду с именами видных деятелей начального этапа революции — Мирабо, Сийеса, Лафайета, Талейрана - значились также имена ученых Кондорсе, Лавуазье, Монжа.

8 мая 1790 г. Национальное собрание поручило Академии наук создать комиссию для разработки единой системы мер и весов, отсутствие которой чрезвычайно затрудняло торговые связи внутри страны. Во многих наказах избирателей Генеральным штатам содержалось требование «единого короля, единого закона, единой меры и веса». Во исполнение соответствующего декрета академия создала комиссию в составе Кондорсе, Лагранжа, Лавуазье, Борда и Тилле. Вскоре вместо Лавуазье и Тилле в нее ввели Монжа и Лапласа. В марте 1791 г. комиссия представила проект, где предлагалось, принять за основную единицу длины метр, равный одной десятимиллионной части четверти длины меридиана. Тогда же начала работу экспедиция для измерения дуги меридиана между Дюнкерком и Барселоной. Ученые верили: революция, ведущая к царству Разума, открывает новые, невиданные до тех пор возможности для развития наук, а потому не жалели сил, стараясь приобщить к знаниям самые широкие слои населения, С 1789 г. Лавуазье, Монж, Фуркруа, Бертолле, Гитон де Морво и другие издают журнал «Анналы химии и физики», популяризирующий новые открытия и объясняющий их практическую значимость. Тогда же создается Бюро по вопросам прикладного искусства и ремесла для выявления ценных технических изобретений, за которые предполагалось выплачивать «национальные премии» из специально выделенного фонда. В бюро работали Лагранж, Лаплас, Лавуазье, Бертолле, Еорда и другие видные ученые. Весной 1792 г. под руководством Лавуазье начал работать Новый Лицей, где читались лекции по различным областям знаний для всех желающих.

Казалось, вот-вот сбудутся надежды на торжество идеалов Просвещения, но действительность вскоре отрезвила даже самых пылких мечтателей. Революция вызвала к активной политической деятельности самые темные, безграмотные слои общества. Среди их представителей встречалось немало талантливых от природы людей, но и им едва ли было под силу по достоинству оценить великие научные открытия выдающихся умов Франции. Зато санкюлоты с раздражением подмечали, что ученые, занимающиеся непонятными для них вещами (а это злило еще больше), изысканно одеваются, живут в хороших домах, имеют собственные экипажи. Неприязнь к «академикам», подспудно копившаяся в массах при Старом порядке, в годы революции все чаще стала выплескиваться на поверхность. Еще в 1789 г. Байи с огорчением записал в дневнике: «Я должен заметить, что обнаружил в собрании избирателей весьма сильную антипатию к литераторам и академикам». В октябре того же года газета «Меркюр де Франс» сообщала, что не прошло и 12 часов после совершения революции, как на улицах раздались крики: «За­крыть все академии!» Разумеется, невозможно осуждать бедняков, вынужденных столь долго пребывать в дремучем невежестве, за подобные предрассудки. Но едва ли есть оправдание тем выходцам из просвещенных кругов, кто в своих интересах играл на этих предрассудках, раздувая их и зарабатывая себе популярность.

Одним из наиболее ярых гонителей науки был такой видный деятель революции, как Жан Поль Марат. Долгое время в нашей исторической и особенно в популярной литературе создавался крайне идеализированный образ «Друга народа». Усилиями нескольких поколений историков выписывалась икона этого в действительности очень противоречивого человека, причем негативные, а нередко — просто ужасающие стороны его политической деятельности почти полностью затушевывались. К числу последних относятся выступления Марата против ученых.

С Академией наук Марат имел давние личные счеты. Будучи в конце 70-х — начале 80-х гг. XVIII в, медиком при дворе графа д'Артуа, родного брата короля, Марат, обладавший недюжинным тщеславием («моей главной страстью была любовь к славе», -- объяснял он позднее мотивы своей научной деятельности), добивался, чтобы академия признала гениальность его исследований, но был отвергнут. Причиной неудачи авторы некоторых исторических работ считают «неблагородное происхождение» претендента. Однако неубедительность этого аргумента станет очевидной, если вспомнить, что Лаплас, например, был сыном крестьянина, а Монж — лавочника. Происхождение тут явно ни при чем, тем более что Марата поддерживали весьма влиятельные титулованные особы. Дело в научных заслугах. С большим усердием, не жалея сил и времени, занимался Марат химическими и физическими опытами, тщательно изучал, широко применяя вивисекцию, анатомию животных, однако не мог дать убедительного объяснения наблюдаемым явлениям и тем не менее с упорством, достойным лучшего применения, отстаивал свои научно не доказумые концепции. Признать свою неправоту придворный медик, имевший явно завышенные представления о собственных научных заслугах {«мои открытия о свете ниспровергают асе труды за целое столетие»), не хотел, а всякую критику, будучи человеком болезненно подозрительным, отвергал как происки завистников. Потерпев неудачу на поприще науки, Марат затаил злобу на тех, кто отклонил его, мягко говоря, недостаточно обоснованные притязания.

Оказавшись в центре революционных событий, «Друг народа» не забыл старой обиды и в 1791 г. выпустил памфлет «Современные шарлатаны, или Письма об академическом шарлатанизме». В этом сочинении нет ни политических, ни научных аргументов, ибо рациональная дискуссия вовсе не входила в планы автора. Все содержание сводится к грубым выпадам личного порядка против Лавуазье, Лапласа, Кондорсе, других ученых и членов их семей. Академия изображена бесполезным сообществом богатых тунеядцев, проматывающих национальное достояние. Книжка, потакавшая самым низменным настроениям толпы, прямо подстрекала ее к расправе с членами академии. К счастью, ни Национальное собрание, ни сменившее его собрание Законодательное (где председательствовал Кондорсе, а в числе депутатов были Гитон де Морво и математик Арбогаст) не прислушивались к подобной демагогии. Конечно, организация и Парижской, и местных академий имела немало недостатков, однако призыв к уничтожению этих научных учреждений был равносилен совету вылечить больное дерево, срубив его.

Революция развивалась. 14 сентября 1791. г. было объявлено о принятии Конституции. 10 августа 1792 г. пала монархия. Законодательное собрание приступило к формированию нового правительства. Авторитет Кондорсе среди депутатов был столь высок, что ему предложили портфель морского министра, но ученый отказался, выдвинув более достойную, на его взгляд, кандидатуру — Монжа, который и занял этот пост. Кондорсе же вскоре стал депутатом Конвента, как и Гитон де Морво, Арбогаст, а несколько позднее — Фуркруа.

1793. Робеспьер: «Добродетель — достояние невежественных»

Народное движение 31 мая — 2 июня 1793 г. открыло новую страницу в истории революции — период якобинской диктатуры, время и героическое, и страшное. Именно тогда были наконец законодательно отменены все феодальные повинности, тяготевшие над крестьянством. Однако тогда же мир впервые увидел, как создается механизм государственного организованного террора.

В летописи французской науки, как и всего французского общества, этот период неразрывно связан и с величайшими достижениями, и с невосполнимыми потерями. Летом 1793 г. мятежи против революционного правительства во многих департаментах Франции, поражения от вторгшихся в страну иностранных армий, недостаток продовольствия поставили Республику на край гибели. Требовались поистине титанические усилия, чтобы спасти революцию. Опасность заставила временно объединиться всех ее наиболее последовательных сторонников — людей самых разных характеров и убеждений. Именно этот пестрый, противоречивый конгломерат социальных групп и политических сил стал основой якобинской диктатуры.

Без науки победить превосходящие силы иностранных войск было невозможно, признанием чего явилось введение в состав Комитета общественного спасения видного теоретика механики и фортификации Л. Карно и физика К. А. Приера-Дювернуа, Оба учились некогда у Монжа в Мезьерской школе военных инженеров. На их-то плечи и легла основная организационная работа по модернизации армии (Карно) и производству вооружений (Приер). Сами ученые, они могли по достоинству оценить способности и возможности коллег, стараясь найти им такое место, где талант и знания каждого принесли бы наибольшую пользу. Это были трезвые политики, ибо наука выработала у них привычку исходить только из того, что имеется в действительности и ей не противоречит.

Совершенно иной взгляд на вещи исповедовали те, кто определял внутреннюю политику революционного правительства, -- Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон. Они, конечно, были убежденными революционерами, неподкупными и бескорыстными, искренне желавшими блага своему пароду. Но беда состояла в том, что их взгляды на жизнь были искажены, как в кривом зеркале, идеологической догмой. Доведя в целом присущий XVIII столетию этический образ мышления, считающий мораль основным компонентом общественной жизни, до крайности, они увидели в революции не переплетение насущных интересов различных общественных групп, а космический конфликт Добродетели и Порока. Революция добродетельна, значит, любое проявление того, что они считали безнравственностью, контрреволюционно. А что понимать под добродетелью? Робеспьеристы умозрительно выстроили абстрактный идеал морального человека, патриотичного, готового всегда довольствоваться малым, беспощадного к врагам и т. д. Сами по себе некоторые из этих качеств, бесспорно, неплохи, но взятая за основу политики отвлеченная мораль бесчеловечна. Много ли можно встретить в жизни людей, абсолютно соответствующих идеалу? У обычного человека обязательно есть какие-то слабости и недостатки. В конце концов, он просто хочет жить лучше, однако даже это естественное желание робеспьеристы расценивали как алчность. Кто же тогда обладал добродетелью? По словам Робеспьера, маленькие люди, бедняки, те, кто кормит себя своим трудом.

Но когда реальные, а не выдуманные бедняки хотели добиться увеличения жалования, это воспринималось как проявление нравственной испорченности, жадности. Гарантом незыблемости добродетели был террор. «Добродетель без террора бессильна», - утверждал Неподкупный. Ни талант, ни заслуги перед Отечеством — ничто не спасало человека, обвиненного в нравственных пороках, которые, по логике робеспьеристов, были тождественны контрреволюционности, и, следовательно, заслуживавшего смерти. Когда врага наконец будут уничтожены, считали Робеспьеристы, добродетель восторжествует, порок исчезнет с лица земли. Все будут счастливы в совершенном обществе.

Разумеется, подобный образ мышления насквозь утопичен. Однако продиктованная им политика какое-то время отвечала интересам широких слоев общества, пока речь шла о ликвидации наследия Старого порядка. Но по мере того как революция завершала выполнение разрушительной функции и возрастала необходимость перехода к созидательной деятельности, робеспьеристы все больше отрывались от реальной почвы. Их беда становилась трагедией всей Франции, ибо, обладая практически неограниченной властью, мечтатели пытались при помощи организованного государственного насилия перенести абстрактные законы «мира в облаках» (по остроумному определению одного французского историка) на грешную землю. При господстве утопического взгляда на действительность наука теряла всякую ценность. Зачем познавать объективные законы мира, если все трудности в жизни проистекают только от пороков? Победите безнравственность -— и все будут счастливы! Что стоят знания и талант ученого, если главная ценность человека — добродетель?! А ведь она, по словам Робеспьера, достояние людей «простых, скромных, бедных, часто невежественных (разрядка моя. А. Ч.), иногда грубых». Неподкупный так оценивал роль науки в построении нового общества: «Какое значение имеют для вас, законодатели, различные гипотезы, которыми философы объясняют явления природы? Вы можете оставить все эти вопросы их вечным спорам... в глазах законодателя все то, что полезно людям, и все то, что хорошо на практике, и есть истина». Здесь, таким образом, четко выражено требование исходить из должного, а не из сущего, что, собственно говоря, и характеризует утопическое сознание.

На протяжении всей недолгой истории якобинской диктатуры в ее политике причудливо переплетались утопический и реалистический подходы к действительности. Борьба этих двух тенденций определила в тот период отношение и к науке. Без ученых нельзя было успешно вести борьбу с внешним врагом; для построения же идеального общества «по Робеспьеру» они были не нужны.

Вклад французских ученых в победу над иноземными армиями поистине неоценим. Оказавшись в блокаде, страна испытывала острую нужду в сырье для производства оружия, боеприпасов, военного снаряжения. Солдатам не хватало обуви, так как мастерские не успевали обрабатывать кожи в необходимом количестве. Карно и Приер обратились к своим коллегам — ученым. Монж занялся металлургией и технологией изготовления оружия. Под его руководством были реорганизованы имевшиеся оружейные мастерские, открыты новые. Вскоре вместо 4 медно-пушечных заводов работало 15, вместо 4 чугунно-пушечных — 30. Учреждено 20 мануфактур для производства стрелкового оружия. Для распространения передового опыта Монж издал «Описание техники литья пушек» и вместе с другими учеными составил «Руководство для рабочих по выплавке стали». Необходимую медь должна была дать переплавка церковных колоколов, но в них медь и олово находились в иной пропорции, чем требовалось для изготовления пушек. Тогда Фуркруа изобрел новый метод разделения этих металлов. Химик Сеген открыл быстрый способ дубления кож, что позволило удовлетворить потребности армии в обуви. Лагранж проводил исследования по баллистике. Химики разработали способ добычи селитры из почвы. Республика получила порох. Гитон де Морво руководил сооружением аэростатов, применявшихся для наблюдения за неприятелем на поле боя. Изобретатель Шапп построил первую линию оптического телеграфа, связавшую Париж с Северной армией. Благодаря этому новшеству весть о взятии французами Лилля дошла до Парижа за один час, после чего Барер, член Комитета общественного спасения, восхищенно воскликнул: «Так техника и наука служат свободе!»

Однако нельзя не сказать и о тех чудовищно тяжелых условиях, в которых приходилось работать ученым. Выделявшая их высокая образованность, независимость суждений, привычка аргументированно отстаивать свое мнение, невзирая на авторитеты, — все это вызывало недовольство и подозрение как местных властей, так и большинства руководителей правительства. Кондорсе первому пришлось познакомиться с отношением вождей якобинцев к ученым. Летом 1793 г. он в печати подверг критике новую Конституцию, справедливо указав на ее недостатки. Философ не привык скрывать свои взгляды. Еще в 1791 г., когда Людовик XVI сидел на троне, а Робеспьер доказывал пре­имущества монархии перед республикой, Кондорсе публично заявил о необходимости установления республиканской формы правления. Вот и сейчас он говорил, что без надежной гарантии прав и свобод каждого гражданина новая Конституция ничего не даст народу в целом. Но время свободных дискуссий прошло. Революционные власти отдали приказ об аресте Кондорсе. Пришлось скрываться у друзей. 3 октября его заочно осудили на смерть. Осудили не за контрреволюционные действия, не за шпионаж или заговор, осудили за свободно высказанное мнение!

Политика с се противоречиями все настойчивее вторгалась в жизнь науки. 1 августа 1793 г. Конвент постановил немедленно начать введение новой системы мер и весов, не дожидаясь завершения геодезических измерений, а временно использовав уже имевшиеся данные о длине меридиана. В состав соответствующей комиссии вошли Лавуазье, Лаплас, Лагранж, Монж, Фуркруа, Кулон, Борда и другие ученые. Казалось бы, вот оно, признание заслуг Академии наук и достойный ответ ее противникам, но уже через неделю, 8 августа, Конвент принимает роковое решение закрыть все академии в столице и но местах. Напрасно депутат Грегуар призывал к сохранению Академии наук, напоминая, что она «всегда состояла из лучших ученых Европы, описала более 400 машин, опубликовала 130 томов, представляющих один из прекраснейших памятников человеческого ума», напрасно он предупреждал, что упадок наук и искусств подорвет самые основы существования нации. Ничто не помогло. Отныне единственным научным центром, объединявшим ведущих ученых, оставалась Комиссия мер и весов. Правда, скоро (23 декабря) и она подвергнется «чистке»: за «недостаток республиканской доблести» из нее исключат Лавуазье, Лапласа, Кулона, Борда и еще ряд членов.

Впрочем, это произойдет несколько позже, а пока вслед за Кондорсе наступила очередь Байи испить горькую чашу преследований. Еще осенью 1791 г., когда Национальное собрание сложило свои полномочия, астроном покинул Париж и поселился в Нанте. Вскоре выяснилось, что жить здесь далеко не безопасно. В Вандее разгорелась гражданская война, мятежники-роялисты неоднократно подступали к Нанту.

Легко представить, что случилось бы с первым председателем Национального собрания, окажись он в их руках. Друзья предлагали переехать в Америку, но ученый ответил им: «С того времени, как я принял участие в делах общественных, моя судьба навсегда связана с судьбой Франции, я не оставлю своего поста в минуту опасности». И все же, поскольку дальнейшее пребывание в Нанте казалось весьма рискованным, Байи принял приглашение Лапласа, также покинувшего Париж и жившего в тихом Мелене. Если бы Байи знал, что его там ожидает... Один из солдат узнал только что приехавшего в Мелен Байи и на всякий случай арестовал его как лицо подозрительное. Байи отправили в Париж в Революционный трибунал, а уж тот, кто попадал туда, назад, как правило, не возвращался. Байи судили за то, что, когда он находился на посту мэра, национальная гвардия 17 июля 1791 г. стреляла в демонстрацию на Марсовом поле. Был ли он действительно виновен? Позднее историки установили, что события в тот день развивались в значительной степени стихийно, а отнюдь не по чьей-то злой воле. Во всяком случае, сразу после происшедшего ни Якобинский клуб, ни его лидер Робеспьер не возлагали вину на мэра. Но осенью 1793 г. трибунал не утруждал себя поиском доказательств. Скорый и неправый суд напоминал фарс. Достаточно отметить, что одним из свидетелей был сам судья (!). Приговор, естественно, был предрешен заранее.

12 ноября 1793 г. Байи со связанными за спиной руками привезли на Марсово поле, где находился эшафот, уже окруженный толпой. Моросил холодный дождь. Приготовления к казни затянулись, «Байи, ты дрожишь?!» — злорадно крикнул кто-то из зрителей. «Да, мой друг, от холода», — это последние слова автора «Истории астрономии».

28 ноября арестовали Лавуазье. Ему вменялось в вину то, что при Старом порядке он входил в число откупщиков. Члены Комиссии мер и весов убеждали правительство освободить ученого, поскольку он был занят важными работами по подготовке новых эталонов. Едва ли надо объяснять, какое огромное значение имел ввод единых мер для консолидации экономики в тяжелое военное время. Но даже такие доводы не смогли повлиять на судьбу великого химика, ибо дело откупщиков приобрело ярко выраженную идеологическую окраску. Действительно, неужели революционные власти не имели других забот, кроме как преследовать сотрудников уже три года закрытого Генерального откупа, которые в политической жизни не участвовали? С точки зрения здравого смысла объяснить эту акцию невозможно. Однако здравый смысл давно молчал. «Революционная необходимость» требовала покарать откупщиков как людей, в прошлом тесно связанных с монархией, а потому олицетворявших собой Порок. Следствие по их делу растянулось на несколько месяцев.

Все это время Кондорсе скрывался у вдовы скульптора Верне. Тяготясь вынужденным бездействием, он в течение нескольких месяцев создал «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума», признанный позднее одним из крупнейших достижений философской мысли эпохи. Но к весне 1794 г. и его положение стало тревожным. Повсюду шли обыски и аресты. Тысячи людей сидели в тюрьмах, ожидая казни. Любой мог быть схвачен на основании доноса или даже просто потому, что на него пало подозрение местных властей. Так, например, 13 февраля был арестован известный астроном Жак-Доминик Кассини, много лет являвшийся директором Обсерватории.

И вот в один из апрельских дней госпожа Берне получила предупреждение о готовящемся в ее доме обыске. Тогда Кондорсе, чтобы не подвергать опасности хозяйку, тайком покинул свое убежище. Понимая, что идет на верную смерть, он перед уходом написал прощальное письмо дочери. На воле он действительно находился всего лишь два дня. Его арестовали в окрестностях Парижа по заявлению одного каменщика, которому не понравилось, что встреченный в кабачке незнакомец читает Горация и имеет носовой платок из тонкого батиста. Это было явно подозрительным. Задержанного препроводили в тюрьму. Когда на следующий день, 8 апреля, тюремщики вошли в камеру, ученый был мертв. Возможно, не выдержало сердце, а может быть,он принял яд, что всегда носил в перстне.

Вообще апрель 1794 г. был черным месяцем для французской науки. 19-го числа гильотина оборвала жизнь Бошара де Сарона, видного астронома, который, занимая до революции высокий пост президента парижского суда, покровительствовал многим молодым ученым, в том числе Лапласу, 22-го числа на эшафот взошел один из последних просветителей, известный ботаник Ламуаньон де Мальзерб.

5 мая Конвент постановил предать откупщиков суду Революционного трибунала, что заведомо обрекало их на смерть. Понимая, что дни Лавуазье сочтены, Фуркруа предпринял последнюю отчаянную попытку спасти его. Он пришел в Комитет общественного спасения и, обратившись к Робеспьеру, просил его сохранить жизнь великому ученому. Робеспьер промолчал, но когда Фуркруа вышел, разразился такими угрозами, что Приер поспешил выскочить за дверь, дабы предупредить химика об опасности, которую тот на себя навлек. 8 мая трибунал вынес подсудимым смертный приговор. Рассказывали, что, произнеся роковые слова, судья взглянул на Лавуазье и добавил: «Республике ученые не нужны». В тот же день осужденных гильотинировали. Узнав о смерти Лавуазье, Лагранж в отчаянии произнес: «Достаточно было всего лишь мгновения, чтобы отрубить эту голову, и не хватит целого столетия, чтобы породить ей подобную».

Люди, составлявшие гордость французской науки, один за другим становились жертвами Террора. И даже Монжу, неутомимому Монжу, метавшемуся от завода к заводу, налаживая производство оружия, приходилось тратить остатки сил на опровержение бесчисленных доносов. Стоило ему добавить к хлебу и воде — своему обычному обеду — одну-две редиски, как блюстители добродетели тут же пускали слух: «Монж роскошествует». Три месяца ему приходилось доказывать, что в первый год революции он не был эмигрантом. Постоянное ощущение неотвратимой угрозы — неотъемлемая черта жизни французских ученых в те страшные дни. Даже наиболее преданные и полезные революции, похоже, смирились с мыслью о неизбежной гибели.

Так, когда Бертолле узнал, что на него и Монжа подан донос, он только устало пожал плечами: «Значит, дней через восемь арестуют, будут судить и отправят на гильотину». Монж при получении такой же новости ответил жене: «Мне об этом ничего не известно, но если бы ты знала, как работают мои литейни!» Разумеется, далеко не каждый обладал подобным хладнокровием. Математик Дионис де Сежур, бывший член Национального собрания, бежал из Парижа и скрывался в провинции. Сильнейшее нервное напряжение привело к болезни, ставшей причиной смерти. Замечательный биолог и врач Вик д'Азир тоже не вынес ежедневного ожидания ареста, заболел и умер 46 лет от роду. Удивительно ли, что Лагранж, видя происходящее, начал готовиться к отъезду в Берлин. Ярче всего отношение Робеспьера к науке характеризует его речь 7 мая 1794 г.: «Ученые люди опозорились в этой революции, и к вечному стыду разума ум народа взял на себя все ее издержки». Обращаясь к просвещенным слоям общества, а значит, и к ученым, без чьего участия разгром врага был немыслим, Неподкупный гремел: «Вы, маленькие и тщеславные людишки, краснейте, если можете! Чудеса, которые обессмертили эту эпоху человечества, были осуществлены без вас и вопреки вам. Здравый смысл без интриги и гений без образования (выделено мной,—А. Ч.) вознесли Францию на ту ступень, которая устрашает вашу низость и подавляет ваше ничтожество».

Вспоминая эти дни, бывший депутат Конвента А. Тибодо писал: «Среди вождей революции были такие, кто рассматривал знания, как нечто враждебное свободе, а науку — как дело аристократии... Если бы их господство продлилось еще немного или если бы они уже тогда осмелились сделать это, они сожгли бы библиотеки, вырезали бы ученых и погрузили бы мир в невежество».

1795. Конституция; «Республика имеет Национальный Институт»

Летом 1794 г, конфликт между реальностью и утопией, насаждавшейся посредством государственного насилия, достиг апогея. Стремясь осчастливить нацию вопреки ее воле, Робеспьер и его единомышленники посылали на гильотину тысячи «не имеющих республиканской добродетели». Угроза полного уничтожения нависла и над учеными. Я далек от мысли изображать их монолитным сообществом, всегда и во всем действовавшим единодушно. Среди них встречались люди самых разных воззрений. Далеко не все вели себя в некоторых ситуациях безупречно. Так, например, ответственность за ликвидацию Академии в определенной степени ложится на Фуркруа. Приер приложил руку к декабрьской «чистке» Комиссии мер и весов. Однако все большие ученые независимо от их политических взглядов имели глубоко практичный и реалистический ум, а потому были совершенно чужды фанатичному стремлению к абстрактным, утопическим идеалам, тем более если во имя их уничтожались невинные люди. Не здесь ли причина того, что практически все они с большим сочувствием отнеслись к термидорианскому перевороту?

Что такое Термидор? Можно ли считать его контрреволюцией, как долгие годы утверждалось в наших учебниках? Если да, то «контр-» какой революции? Буржуазной? Но ведь и после Термидора не было речи о возвращении к Старому порядку. В Конвенте среди термидорианцев было немало беззаветно преданных революции людей. Конечно, рядом с ними находились и темные, беспринципные личности — те, кто ранее шел за Робеспьером, поддерживая «террор добродетели» в корыстных целях, а потом в страхе перед разоблачением поспешил отречься от Неподкупного. Из истории не вычеркнуть также активизацию роялистов и разгул толп «золотой молодежи» после переворота, развернувшуюся вскоре подлинную охоту на «террористов», когда преследованиям подверглись и многие из тех, кто имел мужество первым поднять голос против робеспьеристского триумвирата. Но разве не ложится ответственность за формы, в которые вылилось движение «антитеррора», на тех, кто пытался направить революцию по пути осуществления утопических схем, принося в жертву абстракции тысячи жизней? Великий страх, копившийся в душах людей, вырвался наружу, придав немало уродливых черт событиям, последовавшим за переворотом.

И все же основным результатом Термидора, несомненно, стало то, что революция из мира облаков спустилась на землю: реальность одержала победу над утопией. Во многом это было возвратом к идеалам, провозглашенным в 1789 г. Вот почему ученые поддержали Термидор, вот почему начатый им последний период революционного десятилетия ознаменовался стремительным и феерическим взлетом французской науки. Только после переворота оказалось возможным выполнить грандиозные планы, не осуществленные в период кровавого господства Добродетели. В частности, была возобновлена и блестящезавершена работа по переходу на новую систему мер и весов.

Один за другим создавались крупнейшие научные центры. 28 сентября открыта Центральная школа общественных работ (с 1 сентября 1795 г. — Политехническая школа) — учебное заведение, из которого впоследствии вышло множество крупных инженеров и ученых. Первыми преподавателями здесь были Монж, Лагранж, Бертолле, Фуркруа, Гитон де Морво и др. 13 октября 1794 г. учреждена Консерватория технических наук и ремесел — великолепный музей, место проведения научных экспериментов, центр популяризации технических достижений. 30 октября 1794 г. начала работу Нормальная школа, готовившая преподавателей разного профиля и отличавшаяся своими демократическими традициями, что позднее не раз становилось причиной ее закрытия на тот или иной период времени. 30 октября 1794 г. основана Школа национальной аэронавтики, 25 июня 1795 г. при Обсерватории открылось научное общество математиков и астрономов — Бюро долготы. И наконец, 25 октября 1795 г. произошло замечательное и долгожданное событие: учрежден Институт Франции — новая Академия наук. В числе первых ее членов были Лагранж, Лаплас, Бер-толле, Гитон де Морво, Борда, Монж, Фуркруа. Существование Академии гарантировалось Конституцией 1795 года, где было записано: «Республика имеет Национальный Институт, которому поручено собирать открытия, совершенствовать искусство, науку». Кстати, из всех Конституций революционного десятилетия только в этой была отведена целая глава системе народного просвещения.

Послетермидорианское пятилетие едва ли имеет аналоги в истории по количеству опубликованных за столь короткое время уникальных научных трудов, таких, как «Теория аналитических функций» Лагранжа, «Изложение системы мира» Лапласа, «Размышления о метафизике исчисления бесконечно малых» Карно, «Начертательная геометрия» Монжа. Ученость вновь стала доблестью, а не пороком...

Итак, что может дать революция науке? Благо она для науки или зло? Опыт Франции подсказывает: да, благо, когда революция отвечает действительным потребностям общества, а не абстрактным схемам, когда возглавляющие ее люди руководствуются здравым смыслом и жизненным опытом, а не красивыми утопиями, когда ее вершат ученые, а не фанатики догмы. В противном же случае революция враждебна науке. И вот тогда-то в эпоху великих социальных потрясений сон разума способен породить самых страшных чудовищ.

.

-------------------------------------------------

Северо-Западные Тентовые Системы" предлагает услуги по аренде, продаже и сервисному обслуживанию тентов, шатров и павильонов. Все тенты сделаны в Германии, что само по себе свидетельствует об их качестве. Быстровозводимые конструкции помогут вам в организации практически любых массовых мероприятий – концертов, банкетов, презентаций, слетов, ярмарок и т.д. Аренда шатров и тентов http://nwts.su - недорого, качественно, быстро.
 

Поделитесь статьей с друзьями

Наши проекты

Светское государство. Ответы на вопросы
urokiatheisma
denga  
Яндекс.Метрика Индекс цитирования